Наталия Борисовна Ипатова 
День Полыни

Рохля – 

«Наталия Ипатова. День Полыни»: «Ленинградское издательство»; 2008
ISBN 978-5-9942-0060-5
Аннотация

Мир жесток, жизнь несправедлива, а один в поле не воин. Но будь ты хоть тролль в одном шаге от пенсии, хоть бродячая полуэльфа посреди мира, который рухнет, если его не спасти, хоть инспектор один на один с ревущей толпой в день разрешенного насилия. Ты должен делать то, что велят тебе совесть и сердце. А они не ищут легких путей, иначе ничего не изменится.

Наталия Борисовна Ипатова

День Полыни

Несколько шагов, чтобы исчезнуть

Рассказ

Время от времени начальник участка устраивает разнос, который детективы меж собой прозвали неприятным словцом из орочьего языка. Кто-то, может, и пореже огребает, а кто – чуть не каждый день, по делу и без, в зависимости от ноги, с которой поднялся этим утром Баффин, и мухи, его укусившей. Недаром Рохля, утешаясь миллионной чашкой кофе и моим молчаливым сочувствием, пустил рыжую гриву по плечам – спрятал пылающие уши, и уж я не стал его добивать. Тем более, в паре «человек-тролль» второму следует знать свое место, будь он, как я, хоть триста раз в костюме и галстуке.
Он сказал, что не возражает ловить за руку растратчиков, взяточников, нелегалов, даже бандитов за горло… и даже маньяков, неудобно повторить – за что, поставил локти на стол и в жесте отчаяния запустил пальцы в шевелюру. С детьми пусть возится детский отдел. Маньяки проще.
Я сказал, что, по-моему, он своими руками хоронит свою карьеру, получил ожидаемый ответ, что процесс саморазрушения запущен давно, и что вообще это не мое собачье дело, я примирительно согласился и молча продолжил рассматривать стильные кожаные заплатки на рукавах его зеленой куртки. Детективный и психологический опыт подсказывают мне, что назначение их скорее практическое, чем декоративное, что иглой – никогда ведь не признается! – сам, чертыхаясь, орудовал поздно вечером или в выходной… к слову, а когда у нас был последний выходной?… Мнится мне, видел я эту куртку в ее прежние времена, задолго до наивной попытки выдать ее за нечто совершенно иное.
Молодой мужчина любой расы по закону обязан отслужить либо в армии, либо в полиции, либо в пенитенциарном учреждении, и Дерек Бедфорд всем своим видом демонстрирует: «посмотрите, что будет, если вы тут застрянете!» Бледное, припухшее от недосыпа лицо, удивительным образом сохраняемое в состоянии двухдневной небритости, пожалуй, даже мужественной, когда б впечатление не портил его набор из двух стандартных сменных выражений: «сколько можно!» и «нафиг надо?». Глядя на него, запущенного и неухоженного, последним гасящего свою лампу, молодые кадры утекают у нас буквально сквозь пальцы.
Женщины любят веселые глаза. Даже тролльчихи.
Холост Рохля отнюдь не по убеждению. Так получилось. Еще одно практически обязательное качество «задерживающихся»: все мы однажды и изумлением обнаруживаем себя перешедшими из состояния «знаешь, дорогая, просто некогда» в «объект, не представляющий особенного интереса». Причем люди – быстрее. Мы все, по существу, женаты на работе.
Была, собственно, одна певичка, от которой напарник поутру являлся с особенно красными глазами, несколько раз фатально проспал, дважды лишился премии, а после она нашла себе приятеля с графиком посвободнее, да и с кошельком, я подозреваю, потолще, заставив Рохлю впредь бежать продолжительных контактов. Какая, мол, разница, времени все равно нет.
А будет еще меньше, начальству только повод дай.
Со стороны детектива Бедфорда было крайне неосторожно в прошлом квартале откопать на пепелище торгового склада дельце о поджоге, в которое страховщики вцепились, как гномы в вексель, владельцы не получили рассчитанной компенсации, а шеф, как мы запоздало догадались, бывший в доле, оказался в глупейшем положении. Для того, чтобы благоденствовать на нашей должности, следует культивировать в себе несколько большую… эээ… моральную гибкость.
Напарник допил кофе и, судя по всему, задумался о перспективах найти работу: лицо стало пустым и безнадежным. Желая выказать причастность, я осведомился: не прокормится ли он стихами. Из толстой тетради в клеенчатой обложке секрета не делалось, сослуживцы утянули ее у Рохли из стола несколько лет назад, секретных стучалок на себя там не нашли, и тем дело кончилось. В ответ Бедфорд, ухмыльнувшись, сказал, что лично он готов признать «Мартовского кота» шедевром современной любовной лирики, но прочий бред а-ля «чмо в конфликте с мирозданьем» даже самому ему вспоминать противно, а уж послать в журнал, где «видали всякое»… Отрадно было, впрочем, что он зубы показал. Этот мимический жест у людей свидетельствует о повышении духовного градуса, и я потратил много времени, отрабатывая его у зеркала. Очень важно владеть ритуалами этикета смежных рас. Вкупе с белым воротничком эффект от моей улыбки прямо-таки парализующий.
Может показаться, будто я недоволен своим старшим. Отнюдь. У меня полтораста лет выслуги, оклад пределен, во всяком случае для моей расы, социальный пакет – по максимуму, и пенсия будет начисляться с того дня, как я решу, что с меня хватит. Рохля… прошу прощения, конечно, детектив Бедфорд из тех, кто в лицо начальству говорит либо «мы сделали это», либо «я провалил». Честный малый, но это не профессия. В кресло Баффина Рохля не переберется никогда.
– Они повесили на банду Марджори Пек ограбление в пакгаузе. С убийством сторожевого гоблина. Уже и в прессу пошло.
– На банду Пек это не похоже, – осторожно сказал я. – Мокруха… Разве что несчастная случайность? Сторож застал врасплох, перепугались… Дети ж. Зверята.
– Зуб даю, это не Марджори… – Рохля опасливо покосился в сторону, откуда Баффин гипотетически мог возникнуть и потребовать проспоренное. С него и фунт мяса вырезать станется, между нами. – Ни ассортимент вынесенного, ни масштаб… Зачем ей, спрашивается, помада «Лан’ор» коробками? Это не аптека и не продуктовый склад. А Мардж повесили на нас. Какого, спрашивается, черта? Крысы и те наносят больше вреда.
Усилием воли я удержал на месте кончики ушей. Из всех заданий, которыми мстительный Баффин обременял пару Бедфорд-Реннарт, это выглядело самым мертвым. Даже на фоне памятного подвального дельца, где магический заслон против кобольдов выставлен был только на бумаге. Выяснилось это только в ходе утомительных многочасовых засад, на всю жизнь наградивших меня аллергией к цементной пыли, а шефа – панической боязнью прививок от бешенства. Обоих нас сильно покусали.
– Кому-то, видно, Мардж сильно наступила на ногу.
– Баффин предполагает, будто бы она растет. Амбиции, знаешь ли. Или ее кто-то нанял. Или принудил. Сколько она уже на арене?
– Третий год слышу это имя, – подумав, вспомнил я. – Продукты, одежда, наркотики, игрушки. Смешанная орава беспризорных подростков, в основном, разумеется, орчат, хотя очевидцы утверждают разное. Де и пара эльфиков у них есть, из беглых, в хоромах им, понимаешь, не жилось.
– Кстати, Рен, возможно тебя порадует, что при задержании нам позволено требовать для поддержки любые силы… вплоть до военно-транспортного дракона, можешь себе представить? По нашему собственному усмотрению, – процитировал Рохля, возведя очи горе. – Это когда я у него неделями на задержания с пустыми руками выезжал!
– Не порадует, и ты это знаешь.
Он кивнул.
– Формально дело веду я, но нас, как бы сказать… курируют. В любой момент может прийти дядя со словами: «Вы все сделали неправильно».
Выражение его лица сделалось таким тоскливым, что с высоты своего опыта я сразу представил себе, как это у них было: «Если в этот последний раз, со всеми мыслимыми полномочиями, Бедфорд, вы завалите дело…»
– Как предлагаете работать по Марджори, шеф?
– Как обычно, Рен. Тебе – существа, мне, – он вздохнул, – документы… Как ты думаешь, по добру Баффин бы нам Марджори не бросил?
Само собой, мальчик мой, само собой.

* * *

Несколько дней мы работали по банде Пек в обычном режиме: я опрашивал свидетелей, проходивших по смежным делам и каким-либо образом сталкивавшихся с Мардж очно, а Дерек, поминутно смаргивая зуд из-под век, таскал из архивов записи, где так или иначе поминалось ее имя. Привычный ритуал, с каких начинается каждое дело, и все же воздух полнился неким мистическим электричеством, от которого у меня покалывало кончики ушей, и даже нечувствительный к этим материям напарник ерзал на стуле и вообще вел себя нервнее обычного. У него, впрочем, на то были свои причины. Грубо говоря, обоих нас мучили дурные предчувствия.
Бурые сумерки наполнили участок, вечер набряк усталостью, сотрудники утекли. Рохля погасил лампу и кивком указал мне на выход: сменить обстановку и обсудить достижения вдали от мерцания палантиров. Я с готовностью поднялся, и мы вышли в распашные стеклянные двери.
Далеко вверху, в щелях меж высотными домами смог был подсвечен неоновой рекламой и выхлопами дракси на воздушных линиях. Мы завернули за угол, где приютился дешевый чистенький кабачок без особенных претензий к форме черепа посетителей, и в связи с окончанием дня позволили себе по пиву. К концу дня при одном только запахе кофе желудок сжимается в спазме и угрожает хозяину немедленной язвой. Человеческий желудок, само собой. Мне-то не повредит и позавчерашний гамбургер.
– Мардж-то, – я значительно посмотрел на шефа, – якобы не без эльфийских кровей. Слышали?
Дерек меланхолично кивнул.
– Не люблю эльфов, – с чувством сказал я.
– Да кто их любит…
Реально производительным трудом в нашем обществе заняты гномы и люди, орочьё – асоциально по определению, в лучшем случае образовательной системе удается обтесать орка до сомнительного пролетария, а эльфы отстранились и живут в праздности на проценты с капиталов, помещенных в гномские банки в незапамятные времена, оставив за собой разве что шоу-бизнес. Видимо потому, что сфера сия позволяет наиболее эффективным способом сотворять кумиров, а эльфы не без слабости к этому делу.
Долгоживущая эльфийская элита по общему мнению не занимается ничем, кроме сбережения чистоты своих рядов, куда никакому инородцу не пролезть даже намылившись. Соответственно не ко двору им и дитя беззаконной любви, в каком бы поколении Мардж им ни оказалась. Работать с ними невозможно. Лица, похожие на закрытые двери, и такие же речи. Надо было видеть, с какой убийственной вежливостью меня выставляли за порог, когда я пытался отыскать корни происхождения нашей героини. Субъект, виновный в появлении на свет прапрабабушки Мадж, скорее всего, живехонек.
Зато нашел ниточки к эльфикам из ее банды. На каждого из них в свое время заведено было дело о похищении, кланы отказывались признавать, что и из их дворцов по собственной воле способны сбежать дети. То, что дети не вернулись, познав прелести свободной жизни, сказало мне о царивших там порядках больше, чем все высокомерные умолчания. Ниточки эти, впрочем, тоже оказались обрезаны. Кланы позаботились лишить каждого беглеца права на фамилию. Потомство их, если случится, будет в общественной иерархии парией вроде Марджери Пек.
При всей внешней толерантности общества к составляющим его расам, на межвидовые связи смотрят косо даже те, кому, как говорится, и коза – компания. Эльфийская кровь прослеживается долго, притом только эльфы с людьми способны дать могущее размножаться потомство. Говорят, метисы получаются очень красивыми. Не знаю, не видел. На Мардж вот посмотрю, если доведется.
– Шеф, осмелюсь спросить, мы работаем по всей банде, или только по Мардж?
Рохля сделал два длинных глотка.
– Мардж брали неоднократно, – заметил он. – Но даже до стойки в участке ни разу не довели. Сказывают, однажды она исчезла в коридоре, прямо из наручников, будучи прикована к офицеру. Помнишь, как кобольды проходят сквозь камень? Никакого следа.
– Пресса склонна преувеличивать такие вещи, шеф. Особенно эльфийская пресса.
– Но не полицейские же отчеты, Рен.
Я могу с ходу назвать дюжину причин, почему полицейские отчеты могут лгать, но напарник мой слишком юн, и крушение устоев у него впереди. Вместо этого я предположил:
– Может, у нее и кобольды в корешах есть?
– Очевидцы говорят, мисс Пек исчезает на ровном месте, сделав лишь несколько шагов и оставляя вместо себя дрожащую радужную дымку. Со всем, что держит в руках. Рен, я хочу это видеть!
Я только плечами пожал. Неуловимость Марджори Пек всегда казалась мне того свойства, когда субъект не пойман исключительно потому, что нафиг никому не нужен. С другой стороны, время от времени приходится сталкиваться с мутациями, дающими способность к какому-нибудь одному уникальному волшебству, как правило, специфичному и нелепому. Ничего особенного. Рано или поздно до них добираются спецслужбы, и больше мы про них ничего никогда не слышим. Впрочем, нельзя не признать, что по роду деятельности, избранному Мардж, природа не могла презентовать ничего более подходящего.
– Будем работать по ней, так увидим, не сомневайтесь.
– Стало быть, рассуждая логически, банда Пек – это Марджори Пек. Остальные детали несущественны. Рен, а… куда деваются подростковые банды? Ну, если их не выловить и не распихать по детприемникам и дальше, куда их там распределяет детский отдел?
– Распадаются, – подумав, ответил я. – С возрастом их потребности растут, для выживания им становится недостаточно просто есть. Мальчишки, в основном, идут «шестерками» к взрослым… Девочки к этому моменту уже настолько разрушены, что не годятся даже для панели. Бывает, что и вымирают в полном составе, подцепив какую-нибудь болезнь. Работный дом, само собой, не сахар, но какое-то место в обществе, в структуре он даст. Марджори им будущего не обеспечит. Через два-три года им встанет поперек горла сам факт ее главенства. Ты знаешь орчат?
– Никогда не занимался детьми, – буркнул мой старший, словно приводя это себе в извинение. – По лежкам их ты что-нибудь нарыл?
– Нароешь тут, – вздохнул я. – Трущобы, коммуникации, зоны, предназначенные под снос. Там и кобольдом не нужно быть, чтобы уйти сквозь землю.
– Предлагаешь сказать это Баффину?

* * *

Не люблю эльфов, а эльфов-журналюг не люблю стократно. Этот ничем от прочих не отличался: ни осанкой, напоминающей об остроте рыбьей кости, ни водянистостью глаз, в тон которым были подобраны голубые джинсы, ни общим абрисом лица, сложенного в иероглиф «презрение». Жир, с каковым, скажем, троллю в определенном возрасте бессмысленно даже бороться, к эльфам почему-то не липнет. Вдобавок и волосы у него были выбеленные, длинные, движущиеся плавно, словно колеблемые течением водоросли. Сколько бы ни выезжало с нами этого брата, репортажи их пронизаны мерзейшим чувством, будто общество оказывает услугу туповатым, начисто лишенным артистизма и интуиции сыскарям, позволяя тем зарабатывать свой кусок хлеба из трудовой копейки налогоплательщика. И, кстати, не слишком ли тяжела та копейка?
Мистер Альбин, так он назвался. Баффин его притащил, да он и на Баффина взирал, как на жабу. Начальнику, впрочем, было не до обид. Народу в комнате, где Дерек развернул на столе планы операции, набилось до неудобства много, и особенное внимание лейтенант уделял неприятному типу, человеку, в отношении которого уместнее всего было бы слово «никакой». Все высокооплачиваемые клерки так выглядят. Будто их накрахмалили вместе с сорочкой да и прогладили вместе с костюмом. Целлулоидная внешность, резиновое лицо. Баффин перед ним едва не приплясывал. Рохля только глянул на гостя, и сразу видом из окна заинтересовался.
А вот тот, напротив, смерил моего напарника взглядом, будто покупал: от кончика пиратской косички до ботинок, в которых Рохля по земле ходил, очевидно, не перепархивая с одной VIP-башни на другую. И уже довольно давно.
И еще было много всяких: шеф группы захвата, например, ну, это из тех, кто нужен, ответственный за связь, командир транспортной группы для поддержки с воздуха, проектировщики здания, коммунальщики, две старых девы из детского отдела и угрюмая женщина-гном из отдела боевых и усмиряющих заклинаний.
Она-то и начала дискусс, ткнув пальцем в планы:
– Что вы намерены использовать тут?
– «Подушку», – немедленно ответил Дерек, вчера при мне сгрызший над схемами два карандаша. – Подать ее снизу, через коммуникационные шахты. Волна поднимется по лестничным маршам и лифтовым шахтам, выжимая все живое наверх. С крыши мы их снимем.
Дама подошла к окну и влезла на стул, чтобы оценить здание, которое мы предполагали штурмовать. Наш временный стратегический центр располагался прямо напротив, в пустой квартире новостройки.
– Оно негерметично, – указала она. – Напор «подушки» должен быть очень сильным. Откуда вы взяли эти схемы, молодой человек? От застройщика? Есть еще отверстия снизу, кроме показанных.
– Реннарт обнаружил еще три. Здесь, здесь и здесь. Их надо залатать. Сделаете?
– Сделаем, отчего ж не сделать, – леди задумчиво пошевелила сросшимися бровями. – Здание предназначено на снос, стало быть, не имеет ни малейшего значения, что после применения «подушки» оно будет непригодно для жилья. Но вы представляете себе, какой агрессивности должна быть мэджик-масса, чтобы не выдохнуться на пути к крыше? Индекс реагирования на живое существо окажется просто бешеным. Группа захвата просто не сможет подойти близко, чтобы не спровоцировать ее на себя. Грубо говоря, вы не сможете поставить оцепление, если ваши клиенты начнут сигать через свободные окна.
– Какое эффективное расстояние вы мне обеспечите?
– Оно в любом случае будет намного большим, чем дальность полета капсулы из духовой трубки.
– Я предполагал использовать дракона.
Баффин и резиновый человек переглянулись.
– Облетая здание на драконе, мы, несомненно, не пропустим момент, когда банда Пек полезет наружу, – сказал лейтенант, дергая себя за бакенбарду. – Но, учитывая специфику контингента… тьфу… короче, у нас хватит времени увидеть ее, но не забрать. Растворится.
– Ну хоть детей заберем, – парировал мой напарник.
Баффин не обратил на него внимания.
– Я бы хотел знать, – обратился он к резиновому, – как далеко мы можем зайти? Сопротивление при задержании, невозможность иных мер…
– Ваше право. Конечно, не хотелось бы, но, полагаю, я должен доверять профессионалам.
– Тогда, как это ни прискорбно, мисс Пек придется снять из снайперского оружия. Мэм, мы выйдем на дистанцию поражения шестифутового боевого лука?
– Несомненно, – ледяным голосом отозвалась гномесса.
Мы с Рохлей ошеломленно переглянулись. Я бы ухо, да что там – голову положил: все эти прискорбия проговаривались исключительно на публику. Им не нужны были способности Мардж, им нужен был ее труп. Но сказать об этом Дереку, а тем паче согласовать с ним тактику не было никакой возможности. Человеческий же слух не столь тонок, чтобы слышать ложь. Ну и… слово мое, скажем, в суде по этому поводу признано не будет.
– Тогда, Баффин, посылайте за снайпером.
– Никуда посылать не надо. Здесь лучший снайпер Управления.
Рыжие брови Рохли встали домиком, а Альбин посмотрел на него с интересом. И отбояриться было нечем. Года два назад народ в участке сговорился выяснить границы этого феномена. Дерека затащили в бар с тиром, влили в него пива не меньше восьми пинт, а потом сунули ему лук.
Я это видел.
Стрелы летели так, словно на каждой из них он сидел верхом, и правил. Наконечники втыкались один в другой, а выпустив последнюю Рохля рухнул от души. Лицом вниз, и, кажется, даже того не заметив. Словно, покуда стрелы были в воздухе, он за них держался. Взглядом, а может – мыслью. Потому что волшебства в Дереке Бедфорде ну ни на ноготь мизинца нет.
Был мучительный предрассветный час, самой физиологией предназначенный для штурма. Мало кто способен в это время бороться с дремотой. Даже бледные лица напротив маячат, кажется, в какой-то дымке, и не приходится сомневаться, что стая грязных голодных детей под руководством Марджори Пек спит вповалку в старом, пустом доме, предназначенном под снос.
Первой покинула нас гномесса, предварительно установив волну, на которой группа магов собиралась связываться с коммунальщиками, буде из-за конструкции здания возникнут осложнения. Потом с внутреннего двора, совершенно бесшумно подали дракона, и основная группа отправилась грузиться в транспортный отсек. Я попытался перехватить Рохлю, но меня оттерли, а сам он, находясь в некотором ступоре, попыток моих не заметил.
«Резиновый» у самого драконьего бока, пышущего нутряным жаром, притормозил.
– Теоретически, – спросил он, – группа, находящаяся здесь, рискует?
Баффин вытаращился на него.
– Ну… теоретически… минимальный статистический риск… не выше, чем на трассе.
Я заметил, начальник ни разу не назвал его по имени. Впрочем, если бы и назвал, едва ли оно было настоящим.
– Что касается меня, – процедил мистер Альбин, – я рискну своей ничтожной жизнью ради этих кадров. Будьте любезны, освободите проход. Любопытство можете удовлетворить и позже, из выпуска новостей.
Безымянный представитель вспыхнул вареным раком, Баффин, как ему казалось, незаметно пожал плечами: эльф, мол, что с него… И мы взмыли в воздух, на виражах со всех сторон озирая призму обреченного штурму здания. Пусто. Квартал обнесен желтой лентой и оцеплен. Впрочем, в зону под снос и без того вход запрещен.
В транспортном отсеке вышколенного дракона можно стоять, даже не держась за поручни: настолько ровен его ход. Приданная группа захвата рядком сидела вдоль окон, набрав полные рты капсул – на всякий случай. Дерек расположился в головах, зажав в руке переговорную раковину. Альбин перебросил на грудь хрустальное яблоко, похожее на увеличенный, извлеченный из глазницы глаз, готовый фиксировать все, что будет происходить. Из всех нас эльф ближе всех держался к проемам. Дьявольская раса.
Холодный верховой воздух пронизывал отсек: вдоль – по направлению движения, и поперек – нагнетаемый взмахами могучих крыльев. Клубок сквозняков крутился тут такой, что даже я знобко поежился. Рохля предусмотрительно надел свитер.
– Давайте! – сказал шеф в раковину, и все мы уставились вниз.
– Займите позицию, Бедфорд.
«…и только попробуйте мне что-нибудь выкинуть!» Не надо быть троллем, чтобы перевести интонацию в слова.
Подчеркнуто неохотно Рохля снял лук с плеча, наложил стрелу. Внешне расслабленный, почти сонный, внутри – тугой трепещущий комок нервов. Но это видел, пожалуй, только я, да вот еще Альбин все косился через плечо с несомненным и каким-то извращенным интересом.
Первые минуты, когда мэджик-масса «подушки» вырывается из коммуникационных каналов, зрителям не видны. Заполняются подвалы, цокольные этажи, на гребне волны барахтаются крысы, но все это происходит пока внутри здания. Потом наше здание словно задымилось, со стен посыпалась штукатурка, из всех щелей потянулись струйки летучих мышей, неизменно облепляющих любые постройки, пустующие хоть неделю. И мне показалось, я услышал испуганный крик из самых недр. Детский или, может быть, женский.
Потом полетели стекла, и Дерек за моей спиной помянул черта.
Грамотно. Я не мог не восхититься. Мэджик-масса хлынула наружу, напор ее ослаб, но, очевидно, не прекратился. Мы могли наблюдать за ее уровнем по брызгам стекла – окнам, которые отступающая банда Пек била, уступая этаж за этажом.
– Вон она, – сказал Альбин, перевесившись наружу, и я не заметил момента, когда Дерек вскинул лук и оттянул тетиву к уху. Воздух вокруг него затвердел, приобретя смертельную хрустальную ясность. – Там, внизу, хммм… на карнизе.
– Снижайтесь, – распорядился Баффин. Дракон устремился вниз, а наши внутренности – вверх, и мы ее наконец увидели.
Тоненькая девушка-подросток, чумазая, лица почти и не видно под черной спутанной гривой. На ней длинная запашная юбка из тартана, бурого в зеленую и лиловую клетку, никакому клану, насколько я мог тогда припомнить, не принадлежащему, и такая же шаль. Черная водолазка, черные чулки. Удобные остроносые туфли на низком каблуке, с пряжкой, довольно щегольские. Вжимаясь в стену спиной, Марджери выбралась на карниз на высоте двенадцатого этажа. Переступала мелко, стараясь не глядеть вниз.
– Проклятье, – процедил Дерек, забыв разжать зубы. – C ней ребенок. Даже если я ее подраню, они сорвутся.
И в самом деле из складок шали торчала скрюченная зеленая ручка. Марджери прижимала к груди орчонка.
– Я не могу…
– Ой, только девственника не надо из себя строить! – заорал Баффин. – Можно подумать, тебе эти зеленые отродья не все на одно лицо. Я видел, как…
Я тоже видел, как холодно и совершенно безразлично Дерек Бедфорд влепил стрелу между глаз психу, державшему нож на горле девчонки-заложницы.
Драконьи крылья затмили небо, и Марджери вскинула испуганные глаза, синие под неожиданно низкими, густыми бровями, неловко заслонясь ладонью от копоти выхлопа. Губы ее шевелились. Такие невероятно, мучительно, невозможно нежные губы.
Не люблю эльфов. Как бы вы ни были готовы, они всегда предстанут перед вами в образе, который ударит в самое сердце.
– Этой девочке нельзя в тюрьму, – вполголоса сказал эльф. – Представляете, что там с ней сделают? Лучше пристрелите ее на месте, детектив. Это будет гуманнее.
– Она считает, – завопил Баффин. – Она считает шаги!
– Стреляйте же, черт побери, Рохля, или как вас там! – поддержал его «резиновый».
Тетива тренькнула, высокий струнный звук повис в воздухе, в стене, куда клюнул наконечник, штукатурка взорвалась пылью и камешками. В тот же миг Марджери исчезла, только несколько сверкающих искр опустились на карниз, где она допрежь того стояла. Да еще можно было разглядеть, как рука ее, выброшенная со змеиной быстротой, обтянутая черным, схватила стрелу, едва ее не убившую. Так хватают с прилавка яблоко или кусок хлеба.
– Нельзя кричать под ухо снайперу, – поучительно произнес мистер Альбин. В голосе его я расслышал плохо скрываемое удовлетворение.
– Пропал парень, – громко сообщил за спиной старший группы захвата, выплюнув капсулы в ладонь. – Стрелу-то она с собой уволокла. Поворожит да сглазит, как пить дать.
А Баффин взглядом пообещал Дереку долгую очередь на биржу труда.

* * *

– Прости, Рен, – сказал шеф, когда выдохшуюся мэджик-массу отсосали, и мы смогли войти в вестибюль. Вокруг громоздились завалы штукатурки, отблескивало битое стекло, осыпались ступени ведущих вверх лестниц, на периферии зрения мелькали серые, почти бесплотные тени домовых. Понемногу возвращались обратно в подвалы очумевшие крысы.
«Подушку» обычно используют, когда надо выгнать злоумышленников из вентиляционных шахт или, скажем, канализации. Из длинных, узких, возможно разветвленных коридоров, куда группе захвата следом лезть, скажем так, нецелесообразно. Всю дорогу не оставляло меня чувство, будто бы Рохля забавлялся, запрашивая для себя самые масштабные силы, самые трудоемкие заклинания, вплоть до дракона на закуску. Словно проверял, насколько далеко может зайти, и теперь озирал причиненные им разрушения весело и немного недоуменно. Неужто-де я это натворил? И мне позволили?
Прощения он просил недаром, ведь это я набегал лежку банды Пек, попутно ответив на несколько вопросов, что интересовали нас обоих с самого начала этой истории. Дело в том, что по закону жилой квартал не может быть пущен под снос, пока на его территории проживает хотя бы один домовой. Отселению представители сумеречного народца не подлежат, а существовать могут лишь на той жилплощади, где завелись изначально. Они постепенно истаивают и в конце концов развоплощаются вовсе, если помещение необитаемо. До той поры бульдозеры обязаны стоять, фигурально выражаясь, на низком старте, и гиря не смеет коснуться стен, сколь бы они ни были ветхи.
Если же кто переночует в доме, обреченном на снос, домовой вновь напитывается его жизненной силой и может протянуть сколько-то еще. Каждый день просрочки несет застройщикам убытки. Марджери Пек с ее беспризорными охламонами обходилась этим господам чертовски дорого. Немудрено, что домовые, в принципе обязанные сотрудничать с властями, стояли к Марджери в очередь, лишь бы та приклонила у них голову на ночь. Против меня они выступили угрюмой, гораздой на недомолвки стеной. Не найдись среди них слабая, изверившаяся душа, измученная неопределенностью и ожиданием до такой степени, что рискнула пойти судьбе навстречу, я бы, может, и по сей день кружил ощупью в темноте. Одна из самых тягостных сцен во всей моей жизни.
А Дерека Бедфорда лейтенант назначил на роль офицера, который запачкает руки. Слишком много для одного неплохого парня, не так ли?
– Получили ли мы результат? – спросил я.
– Результат? – Рохля на секунду задумался. – О да. Теперь я знаю, как это происходит. Ей нужно несколько шагов.
Дом, когда мы вошли в него, был совершенно пуст. Ни орчонка. Видимо, когда «подушка» поперла снизу, Мардж хватала свою мелкоту, как кошка, перепрятывающая котят, и бежала, бежала, бежала по лестницам вверх. Исчезая с одним и возвращаясь за следующим, пока мэджик-масса заполняла дом изнутри.
– Этот вопль под руку был ведь даром небес?
– О да, – согласился шеф, ухмыльнувшись краем рта. – Это – да!

* * *

На следующий день мы продолжили работать по банде Пек, с той только разницей, что теперь ее требовали живьем, а один резиново-целлулоидный человечек сменился другим, менее разговорчивым, при котором и Баффин больше помалкивал, бросая на нас свирепые взгляды. То ли новый заказчик был суровей старого, то ли лейтенант боялся сказать вслух то, что можно против него использовать. Мистер Альбин, давешний эльф, сдал репортаж, в котором мы выглядели – кто б сомневался! – туповатыми безынициативными сыскарями, даром проедающими свой хлеб, и только Дерек Бедфорд с тетивой, оттянутой к уху – крупный план, пять секунд – чудо как хорош.
Ни начальника, ни подчиненного, ни детектива, ни атаманши, только стрелок и цель, соединенные мистической связью: взглядом вдоль древка. Эльфы больше других знают о таких вещах.
Переглянувшись, мы сообразили, что на сей раз работаем на Безопасность. Ничего не поделаешь, нашумели, приковали внимание к нашему делу, и заодно – к Марджери Пек. Теперь секретный отдел желает взять под контроль ее способности. По крайней мере попытается. И уж в любом случае на сторону не отпустит.
– А вот интересно, – спросил Дерек, – как они думают ее держать? Гирю прикуют?
– На сей раз вам немного подсобят, – сказал Баффин, не углубляясь в подробности. – Банда Пек будет лишена мобильности.
И впрямь, выследить их во второй раз особенного труда не составило. Марджери обнаружилась на верхнем этаже пустующего двухсотлетнего особняка: видать, «подушка» научила ее сторониться подвалов. Внимание к дому привлекли решетчатые ставни верхнего этажа, прежде беззаботно хлопавшие на ветру, а теперь тщательно прикрытые. И вроде как свечечка за ними мелькала. Так что мы не мудрили, просто залили дом «клеем» и вошли, пустив перед собой уборщика с совком и ведром нейтрализующего порошка. Ступали гуськом, один за другим, особенно не таясь, по дороге отлепили приклеившееся к перилам привидение, официально перед ним извинившись.
«Клей», в отличие от «подушки», не заполняет пространство целиком. Действие его полностью описывается названием. Грубо говоря – куда его нальют, там и станет липко. Поэтому мы открывали на своем пути все запертые двери, не брезгуя ни одним чуланом, чтобы никого не упустить, и собрали по закоулкам девять орчат, трех (а на двух, как обещали!) эльфиков и даже одного гноменка. Дети все были вялые и сонные, их передавали по цепочке вниз. У подъезда ожидало дракси «скорой помощи», куда их грузили, да еще участвовавшие в операции спецы зачем-то рекомендовали нам всем надеть марлевые респираторы.
Просторная комната на верхнем пятом этаже была замусорена так, что даже берлога Рохли, где я бывал пару раз, показалась бы на ее фоне жильем цивилизованного существа. Тряпичные гнезда на полу, долженствующие изображать постели, несколько ящиков консервов, возле лестницы – пластиковый мешок с пустыми банками. Еще мне бросились в глаза обрывки бело-зеленых аптечных упаковок, пустые ампулы и использованные шприцы. И невероятное количество пластиковых бутылок из-под питьевой воды. Никаких следов Марджери.
Впрочем, «французское окно», выходящее на балкон, указывало какой-никакой, но путь. Уборщик с равнодушным видом – его дело семьдесят пятое – пробил нам туда дорожку. Дерек вышел первым и сделал мне предостерегающий жест: все тут казалось настолько хлипким, что рухнуло бы от неосторожного чиха. Из комнаты я видел, как он посмотрел направо, потом налево, убеждаясь, что на карнизах никого нет, глянул вверх, на крышу, нависающую козырьком. Балкон только что очистили от клея, никто не мог выйти на него с момента начала акции, да и наружная группа едва ли упустила бы беглеца. Сколько я помнил диспозицию, в нескольких метрах от окна проходила пожарная лестница, а за ней – труба водостока. Только эльф мог отважиться спуститься по ней: говорят, у них кости пустые внутри.
Возвращаясь обратно в комнату, Рохля на время вдоха задержался на пороге, а потом решительно рванул на себя решетчатую ставню, отвернутую вовнутрь, к стене. Только-только «клей» подле нее собрали.
За ставней-то она и была. Видимо, еще и толкнула ее со своей стороны, потому что рывок оказался явно сильнее, чем ожидал Дерек. Ставень вырвался из его рук, а сам он вынужден был отскочить назад, чтобы элементарно удержаться на ногах. Марджери метнулась мимо, на балкон, черная ласточка в развевающемся тартане. Вспрыгнула на перила – я ахнул! – потом на ставень, открывавшийся в любую сторону, и, стоя на нем ногами, перевалилась животом на крышу. Ну точно – пустые кости!
Пока она проделывала все это, я не дышал, а Дерек использовал другую ставню. Одна она точно его бы не выдержала, даже на глаз он в полтора раза тяжелее мисс Пек. Поэтому Рохля за деревянную решетку только чуть рукой придерживался, балансируя на перильцах, потом перехватился за козырек – в отличие от Марджери роста ему в самый раз хватило – и начал мучительно подтягиваться на пальцах, скребя ботинками по кирпичной стене.
Группа оцепления во главе с Баффином сгрудилась далеко внизу, круглыми глазами наблюдая, как Рохля гонится за своей карьерой, а я перекинулся через перильца, зажмурившись, дополз по карнизу до пожарной лестницы, выставил голову над краем крыши и имел возможность видеть вблизи все, что тут показывали.
Девушка успела первой, стремительно вскочив на ноги, какую-то долю секунды каблуки ее были рядом с его пальцами, и в принципе ничего не стоило… Потом подхватила юбки и понеслась! Бежала, разумеется, к дальнему краю крыши, надеясь, что дар в очередной раз выручит ее. Мелькал тартан, мелькали пряжки туфель, мелькали стройные – о, какие стройные! – ноги. А Рохля – впрочем, какой к бесам Рохля?! – несся следом по грохочущей листовой жести как зеленая комета с рыжим хвостом.
И настигал, только руку протянуть.
– Отвали, коп! – услышал я пронзительный вскрик, – я ж не дамся! Один раз тебя уже пожалели…
Видимо, она оглянулась, чтобы оценить, насколько близка погоня, да может еще чтобы он услышал ее, но этот момент положил предел всему. Выражаясь прозой, крыша кончилась, и к молчаливому ужасу моему с его края сорвались оба вихря: и черно-бурый, и золото-зеленый следом, с разницей разве что в удар сердца.
Слишком высоко, чтобы уцелеть. Слишком низко, чтобы успеть подставить заклинание «сеть».
Я поглядел вниз, на Баффина с компанией, ожидая, что они скажут мне, когда посмотрят за углом. Старший группы сбегал туда и в ответ на вопросительный взгляд Баффина покачал головой.
– Реннарт, слезай, – позвал меня начальник. – Там ничего нет. Они исчезли. Оба.

* * *

Дерек Бедфорд объявился через три дня, вечером, когда сотрудники помалу – никому не хочется показывать излишнюю торопливость – покидают рабочие места, и один за другим гаснут островки света над столами. На улице уже синё, а в помещении – коричнево. Он прошел в кабинет Баффина не зажигая по пути огня, как сумеречное создание, и даже я поднял к нему взгляд, только распознав шаги. Пробыл он там недолго, и вышел с достоинством. Прошел к своему столу, с высоты роста обозрел царящий там боевой беспорядок, потом махнул рукой и рассмеявшись, сгреб всю прошлую жизнь в корзину для бумаг.
Потом мы посмотрели друг на друга.
На него стоило посмотреть. Бровь рассечена, скула в порезах и подживающих ссадинах. И взгляд изменился. Словно он вышел на цель, зафиксировал ее и теперь собирается поразить во что бы то ни стало. Зная, каков он стрелок, я не сомневался, что так и будет.
– Пойдем, Рен, – сказал он, подмигнув. – Имеем право на пиво.
– Догнал? – спросил я его, когда уютные стены кабачка сомкнулись вокруг.
Он кивнул.
– Эээ… скрутил?
Дерек покачал головой, чуть улыбнувшись глазами.
Проявляя учтивость, я поинтересовался, была ли мягка трава.
Напарник, теперь уже бывший, поперхнулся пивом, закашлялся, смутился, покраснел, и шепотом заорал, что ничего подобного, и ни разу не так, и он никогда не думал, будто я считаю его хуже дикого животного. Потом заткнулся и оценил тактический ход, в результате которого придется рассказать больше, чем он собирался вначале.
Дерек не мог, оказывается, внятно объяснить, сорвался ли он с крыши, или сиганул сам, увидев Марджери Пек за краем. Знал только одно: он должен ее догнать, и обязательно сейчас. Это было важнее, чем какие-то там законы Земли.
Законы Земли, правда, едва его не разубедили, потому что летя вниз он потерял сознание, а очнулся невесть где от холода, сырости, саднящей боли в лице и ломоты во всем теле. Лежа плашмя в высокой, но жухлой траве.
– Здесь, в городе, полном смога, ноябрь так не чувствуется.
Там было озеро, узкое, как клинок волшебного меча, берег круглился, спускаясь от сосен к воде, камыши стояли желтые. И туман. Сырой, промозглый, он будто выгораживал в мире кусок, где Марджери Пек, сидя на полешке, наблюдала за его возвращением к жизни.
Сесть сразу не удалось, пришлось переваливаться на бок и подпирать себя локтем. Ну, что дальше?
– Так я еще не скипала, – безмятежно призналась Мардж. – Интересный способ, хотя и немного рискованный.
– А я-то здесь как?
– Багажом, – она явно над ним посмеивалась. У ног, обутых в черные туфли, змеился дымом крохотный костерок, в нем на угольях стояла жестяная миска, куда Марджери как раз бросала брусничный лист. Вода кипела. На коленях у девушки лежала стрела.
– Думаешь, я не возьмусь отличить стрелу, что могла меня убить, но не хотела, от той, что хотела бы, но не смогла?
– Допустим, не хотела, но что это меняет по существу? – Дерек, сел, морщась от боли в затылке.
– Ты со мной не справишься, – предупредила его мисс Пек.
– Проверим?
Она расхохоталась.
– А потом? Прижмешь к земле своим телом?
– К дереву привяжу, – буркнул он. – Далеко тут?
– Прилично, если пешком.
– А… эээ… твоим способом?
– А я тоже пешком. Когда скипаешь, всегда оказываешься здесь, а вот отсюда – будь добр ножками. Боюсь, тебе придется тащить меня на руках. Иначе потеряюсь.
Поднявшись, Дерек в глубине души согласился, что Мардж с ним управится. Еле-еле доплелся до берега, разбил корочку льда, чтобы умыться, заодно оценил поврежения. Впрочем, брусничный отвар, который Марджери налила в старую консервную банку, чудесным образом укрепил его дух.
– Я была в работном доме, – сказала Марджери, когда он пил. – Я там, знаешь ли, выросла. Ни за один, проведенный там день, я не поблагодарю. Расписывала фарфор: чашечки-блюдечки, розочки-бутончики. Ненавижу. И это еще художественный, понимаешь, вкус. Знаешь, как они там воруют? Мы неделями одну тушеную капусту жрали. Без мяса. Что вы можете дать моим детям? Обучить двум-трем простым заклинаниям, наговаривать адреса на почте? Всю жизнь?
– Зато они оттуда выйдут. И им будет – куда. Эти дети, – Дерек помедлил, потом решился, – тебе нужны больше, чем ты – им. Мог бы понять, в принципе, нереализованные материнские комплексы, недоигранные куклы, но за наркотики, голубка, ты отсидишь!
– Наркотики? Кретин! – она вскочила на ноги и кулачки сжала, аж слезы брызнули. – Какие наркотики? Мы грабили аптеки, потому что мне надо было их лечить! Это вы, проклятые, отравили крыс, а все мои заразились, только я держалась, потому что… потому что… Я не в ответе, если у них еще что пропало!
Потому что эльфийская кровь, даже самая ее капелька, делает невосприимчивым к заразе. Все, что Дерек видел в особняке, подтверждало ее слова, а житейского опыта у него было достаточно, чтобы сообразить: для иного провизора налет ворья – редкий повод списать недостачу, скажем, «слез матери», а то и «черной дури».
– Все ведь хуже, – сказала она, – чем наркотики. За одни наркотики вы бы за мной с драконом не гонялись. Секретные… эээ… службы? Будут держать, прикованной к койке, исколют и изрежут на лабораторные образцы. Принудят размножаться в «интересах государства», если придумают способ контроля. Отработанный материал уничтожат. Такие ходят сказки среди тех, кто с даром. Убеди меня, что это не так. Я тебе поверю.
– Итак, – подытожил я, убедившись, что больше он ничего рассказывать не намерен, – она на свободе?
Дерек кивнул.
– Должностное преступление, – сказал я.
– Я уволился.
Я отметил, как быстро и напористо это было произнесено.
– И куда ты намерен податься?
– Да хотя бы и в детский отдел. Тамошние пожилые дамы, думаю, мне обрадуются. Или вот еще… – он помялся, потом закончил, – государственная служба аудита детских заведений. Сердцем чую: там весело.
Я долго мялся, собираясь с духом, но все-таки предупредил:
– Если ты решил, что в твои руки попало чудесное орудие… или оружие, с помощью которого можно смеяться над вещами, которые прежде казались незыблемыми и непреодолимыми…
– Не будь дураком, Рен, – вспылил мой бывший шеф. – Не прикидывайся, будто не понял природу ее дара? Это физиологическая реакция на страх. Как, скажем, мурашки по коже. Чем меньше она боится, тем труднее ей исчезать. Научи ее не бояться, не вздрагивать в темноте, не кидаться сломя голову прочь, и дар исчезнет. И никаким спецслужбам она нафиг не будет нужна. Она спросила, есть ли у меня честь. Я пытаюсь ответить на этот вопрос.
– Знаешь, мой мальчик, что в этом деле самое ужасное? – серьезно сказал я ему. – В твоей каморке и кошке-то негде прилечь, а ты привел туда юную леди. Не бросать же ей старое пальто в угол?
– Ну… пивные жестянки я уже выкинул! – приосанился он.

18.03.04

Нам баньши пела песенку

Повесть

Прошло совсем немного времени, я нянчил уже нового начальника, однако некая пустота, оставленная детективом Рохлей, все не желала заполняться. И, как оказалось, зияла она не только в душе пожилого тролля. Лейтенант Баффин, симулируя скупую мужскую слезу, на каждом углу божился, что любил Дерека Бедфорда как сына. Правда, я сроду не доверял крокодилам.
Видно было, что новенький у нас не задержится: оттрубит, сколько потребуется, во исполнение гражданского долга, согласно которому молодой мужчина каждой расы обязан отслужить в армии, полиции или тюрьме, а там ему под афедрон уж готово кресло поуютнее. Родитель позаботился. И потому вечерами, в нашем любимом кабачке, что за углом, я пил пиво и под одинокий кларнет вспоминал шефа-напарника, который не гнушался пройти по улице в компании тролля.
Жизнь прекрасна всегда. Просто иногда в ней больше жизни.
Пиво делает меня сентиментальным. Здесь можно долго сидеть. Я и сидел – спешить особенно некуда, а Диннем, хозяин, не торопил. Тоже ведь, кстати, тролль.
– Господин Реннарт, – сказал он, и я вздрогнул. Обычно Дин ставит новую кружку, буквально обратившись в тень. Он достаточно умен, чтобы попусту не тревожить гостей. Они же, чего доброго, вспомнят, что им домой пора. – Я не буду слишком бестактен, если заговорю с вами о работе?
Я жестом предложил ему сесть, но хозяин отказался, прикинувшись, будто протирает столик, хоть я и крошки не уронил. Конспиратор. Мы с Дереком давно наловчились не говорить о важном в местах постоянной дислокации, где проще всего установить чары-прослушки. Пробовали мы как-то по роду службы лепить на одежду или прямо на тело так называемый мобильный вариант, однако подозреваемый вскоре начинал ощущать их: зевать, чихать, и даже икать, если особенно чувствителен. Заклятая обувь натирала ноги, а пуговицы отрывались. Сопротивление, так сказать, материала. Кабачок Дина мы всегда считали безопасным местом для разговоров о делах. Другое дело – для самого Дина он был самым что ни на есть местом постоянной дислокации. Он тут и работал, и жил с семьей наверху.
Впрочем, это я отвлекся.
– Проблемы у тебя, или?…
Диннем замотал ушастой головой так, что заплескались и полы гавайки.
– Я не получу с этого ничего, кроме благодарности, мистер Реннарт. Боюсь, правда, что и вы тоже. Благодарность, – повторил он, выпрямившись и драматически прижав тряпку к пузу, – и спасение души.
Я задумчиво отхлебнул. Спасение души штука, конечно, хорошая. Но что у нас тут есть для спасения душ? Один пожилой и пьяненький – чего уж там! – полицейский?
– Тут дитё у одних пропало, господин Реннарт. Не переговорите?
Здрассьте. Я и прошлое-то «детское дело» до сих пор недобрым словом поминаю.
– А обычным путем?
– Господин Реннарт, – проникновенно сказал Диннем. – Я вас давно знаю, вы честный тролль. И добрый.
Я сделал протестующий жест: по-моему, меня взнуздывали.
– Вы знаете систему, – внушительно выговорил Диннем, словно произносил слова, которым должно было меня заклясть. – И вы знаете ходы. Просто переговорите, господин Реннарт. И, если сможете, скажите ему «нет».
Куда мне было деваться? Мне слишком нравился его кабачок. Я бы не хотел приходить сюда с тяжелым сердцем, с чувством неоказанной услуги, и Диннем, само собой, это понимал. Новая кружка возникла передо мной, как по волшебству, и не успела пена осесть, как существо уже сидело напротив.
Сперва я затруднился определить его породу. Мелкий, смуглый, острые кончики ушей торчали из гладких черных волос и нервно прядали в воздухе. Мало того, черты лица у него были невидные, смазанные, и воздух вокруг дрожал – явный признак, что до недавнего времени на нем лежал «отвод глаз». Руки его производили множество суетливых движений: существо непрестанно потирало лоб, массировало кончики пальцев, перебирало пуговицы на истрепанных серых манжетах, ощипывало невидимую ромашку…
Через минуту до меня дошло, почему цветочные феи не могут подать заявление к розыску обычным порядком. Нелегалы.
– Вы понимаете, – эк им важно всем, чтобы я понял! – там, за Барьерным Кряжем, нет будущего. Один тяжелый, монотонный, скудно оплачиваемый ручной труд. Сельское хозяйство. Лепестки роз. Тонны, стога лепестков роз…
В лепестках роз они и укрылись всей семьей, преодолев с грузовым драконом тысячи миль пути и неприступный Барьерный Кряж. Тогда казалось – все, что угодно, лучше того, что ожидало их там: целый день от восхода до заката на беспредельных гектарах под палящим солнцем.
– Ну и как? Лучше?
– Лучше, – упрямо сказал он. – По достижении совершеннолетия мои дети получат гражданство. Они смогут работать на фабрике. С машинами и чарами, а не ручной мотыгой, как тысячу лет назад. За Барьерным тысячу лет ничего не менялось. Разве что новые сорта роз вывели. Метрополии ведь нужны только розы.
Они чуть не замерзли насмерть, пролетая высоко над скалистой грядой: они знать не знали, как холодно в верхних слоях, но мысль о счастливом будущем согревала их. Ночью, беспрерывно чихая и сморкаясь, покрытые с головы до ног сыпью крапивницы, они выбрались со склада парфюмерной компании «Лан’ор» и отправились искать себе очаг и ночлег.
Кто-то же должен убирать мусор и подъедать кондитерский брак, и торговать мелочевкой в круглосуточно открытых фанерных будках?
– Но эту цену заплатить за наше будущее мы не в силах, – сказал Гедеон – так звали моего фея. – Если не сыщется иного способа вернуть крошку Ландыш, мне придется писать заявление обычным порядком, а значит – все было зря. Нас вышлют обратно, только положение наше будет еще хуже. Домишко-то мы продали, а деньги разошлись все на взятки…
Он осекся, вспомнив, что говорит с должностным лицом.
– Если будут расходы, – вмешался Диннем, как бы мимо проходя, – я того… в разумных пределах…
– Сколько у вас детей?
– Восемнадцать, – недоуменно ответил фей, отнимая ладони от лица. – Помилуйте, какое это имеет значение?
Действительно, какое? В совершеннейшей растерянности я допил свое пиво. Диннем сигнализировал издали, что денег не возьмет, но я не купился. Сказано – за спасение души и бессмертные ценности, значит, будем принципиальны.

* * *

– Любишь ты злачные местечки, – попенял я вместо приветствия.
Официант подскочил, убрал табличку «Заказано».
– Совмещаю приятное… с приятным, – ухмыльнулся Рохля, он же Дерек Бедфорд, бывший мой шеф и напарник. – Надобно одного человека подобрать. Вполне приличное кабаре, к слову. Не представляешь, Рен, как я рад тебя видеть.
Отнюдь. Я был бы весьма тронут, если мои коричневые уши трубочкой и консервативный галстук привели его сердце хотя бы в половину той же глубокой умиротворенной радости, что и мое – его ухоженная, связанная шелковой ленточкой рыжая грива. А вот черная кожаная «косуха» оказалась для меня внове. И темные эти очки-забрала – Дерек в них сразу чужим стал. Спрятал глаза – и лицо спрятал, одна челюсть на виду: щетинистая, мужественная… челюсть как челюсть, одна из тысяч, если не видно глаз.
– Что пьешь?
– Считай меня на работе. Кружка пива или рюмочка кьянти, больше не… Кьянти пахнет лучше.
– Хорошо выглядишь, – оценил я, и добавил, – бухгалтер.
– Аудитор, Рен, – скрупулезно поправил он. – Бухгалтеры передо мной строем маршируют. С девяти утра до шести вечера. Аванс. Премия. Никакой беготни со стрельбой. Что за прелесть этот нормированный рабочий день! Я даже снова полюбил кофе.
– Рохля, – усмехнулся я. – Растолстеешь.
– Э, вот уж нет. Элементарно не дадут.
Он улыбнулся и сделал мне знак помолчать. Что вовсе нетрудно, когда перед тобой кружка «Октябрьского».
Так случилось, что голоса я воспринимаю на нюх, и ненавижу сладкие. Но этот… он был как аромат растертых на ладони листьев, и свежий, как молодая кора, и повергал в оторопь, будто вы сплели забор из побегов ивы, а они возьми и зазеленей после первого дождя.
Будто пар поднялся от земли, позлащенный утренними лучами, и отделил меня от переполненного зала, и приходилось напоминать себе, что я слушаю, а не пью. То есть, сперва приходилось, а потом – какого черта?! О страхе перед завтра и непонимании уроков вчера, трепетно моля не погубить своими руками любви, случившейся сегодня, Тень Белой Птицы могла петь на любом языке.
Что ты делаешь с моей жизнью,
что ты делаешь со своей жизнью?
Уши мои онемели и покрылись мурашками от возбужденного чувства, и, скажу я вам, прочим зрителям тоже не очень пилось-жевалось. То тут, то там раздавался стук отложенной вилки или звон отставленного бокала, и кто-то перхал, давясь, и, пригибаясь, торопился покинуть зал.
Тонкая ткань обвивалась вкруг ее талии, ниспадая долу и разливаясь на полу, будто лужица нефти, роскошное бюстье-бабочка сияло стразами в серебре, такая же бабочка-маска прикрывала лицо. Точеный, тугой и звонкий, как тетива, стан выступал над поясом, реберный свод выгибался, трепеща на вдохе. Приглаженные с бриолином волосы отражали свет. Тень была вместилищем голоса, который не требовал никакого сценического действа. Я даже не помню, был ли там аккомпанемент. Так, говорят, эльфы поют, но кто их слышал, эльфов… Только в записи, а записью кого удивишь? Любые чудеса объясняют сегодня монтажной магией.
Эта заставит себя уважать.
– Как, ты говоришь, они умудрились потерять малышку Ландыш?
Я сморгнул, приходя в чувство.
– Удивительно, что они вообще все не растерялись по дороге. Купили у спекулянта втридорога кустарную «отводку», одну на всех. Ну и прикрылись ею, как зонтиком. А о том, что она действует неизбирательно, задуматься как-то не пришлось. Вот и отвели глаза… друг от дружки. Ландыш-то совсем кроха: вокруг столько народу, дракси, дома большие. Выпустила ладошку, за которую держалась – и ищи-свищи.
– Нда. Кто, спрашивается, воспринимает всерьез цветочных фей?
– Феи они или нет, но нелегальную иммиграцию власти воспринимают более чем серьезно. В случае обнаружения Гедеону с семейством грозит немедленная депортация. В том числе и чтобы другим неповадно было.
– Есть у фей землячество в столице? Можно же договориться, чтобы кто-то написал за них…
– Нету. Неофициальная политика такова, чтобы и духу их тут не было. В рамках международного права, само собой. Очень уж плодовиты. Мер соцзащиты на них не напасешься, а не помогай им – статистику попортят.
– Не помешаю? – молодая дама возникла у нашего столика. Черное платье с поясом, такое, знаете, с застежкой сверху донизу, маленькая шляпка с символической вуалью, черные туфли и черные чулки. Перчатки. Стрижка каре. Словно лампочка вспыхнула – «дорого». Но элегантно, благопристойно: посетительница, и только. Задел бы рукавом в толпе – не узнал. И в зале никто даже не обернулся.
– Господин Реннарт, вы ведь меня узнаете?
Дерек поднялся, отодвигая для дамы стул, мимоходом мазнут был помадой в колючую щеку. Даже забрало не скрыло, насколько у него довольный вид.
– Я знал бутон, – церемонно произнес я, ожидая, пока помада торопливо удалялась ближайшей салфеткой. Рохля великодушно терпел. – Теперь я вижу прекрасный цветок. Экий голос, мисс Пек… Знал бы, постыдился гонять вас по крыше. И охламона бы не пустил.
– Ох, да это только ради денег, – отмахнулась Марджори. – Дары эльфийской крови. Далось дешево, и уйдет – не жалко. Да и охламон против.
– Вообще да, – виновато ухмыльнулся Рохля. – Один такой ее вечер дороже всего моего трудового пота, пролитого за месяц. Но лучше так, чем взять с прилавка и…
Он неопределенно махнул ладонью перед носом. Все мы поняли, какую Мардж выставила ему альтернативу. Во дни, когда состоялось наше знакомство, мисс Пек возглавляла подростковую банду: помимо чарующего голоса она от рождения обладала свойством исчезать по своему желанию, сделав всего несколько шагов. Со всем, что держала в руках.
– В аудиторах можно иметь много, – стальным голосом сказала мисс Пек. – Но таким образом, что теперь уже я – против.
– К моим рукам не липнет, – лживо пожаловался Дерек.
– Грех это, – припечатала она, и спорить он не стал. И не стал бы, я хорошо его знал.
Марджори взяла в руки лакированную сумочку.
– Реннарт, я думаю, мы должны вам ужин. Поедемте к нам, договорите, пока я управлюсь на кухне.
– Что, и на кухне тоже? – ахнул я. – Друг мой, ты выиграл в лотерею!
– Да уж. Когда однажды вечером я вернулся, а меня накормили, до меня дошло…
– …что надобно научить меня готовить хотя бы яичницу! – воскликнула Мардж, развеселившись.
– Дитя искренне полагало, будто консервы – еда, – завершил Дерек с самым благопристойным выражением лица, которое не спасло даже забрало.

* * *

– Вы едва ли представляете себе, Реннарт, какая это оказалась интересная работа, – говорила Мардж, повязывая кухонный передник прямо поверх выходного туалета. – Аудитора сперва пытаются купить. А ежели не получается… Что ж, встречаются твари, вроде ночных, кто может потерять слишком много, если на их бухгалтерию свет направить. Как вот напоролись мы давеча: казалось бы, впору совсем отказаться от принципов этих! Такого натерпелась страха, мерцала поминутно. Исчезала, когда накроет: на полпути в лавку, с кухни, по которой, задумавшись, неосторожно кружила-вышагивала, по дороге из спальни в ванную… Не очень-то удобно, прямо скажем. Прикиньте, каких нервов это стоило Дереку. Представьте, он видит в окно, как я вхожу в парадное… а в дверь все не звоню. И в подъезде нет меня.
Они обменялись улыбками. Я почувствовал себя лишним.
– Все же со временем образовалось, – примирительно сказал Рохля. – Кого уволили, кого посадили. И поводов бояться стало меньше, и страх уже не тот, а?
– И только мой неподкупный вознагражден по заслугам. Новой работой.
– Это уж так водится, – теперь понимающими взглядами перекинулись с Дереком мы.
– Ну ладно, секретничайте, – Мардж умчалась, а я огляделся, оценивая масштабы наступивших перемен.
В памятном мне продавленном диване сменили набивку и отодвинули его под самое окно, там же на маленьком столике приютился промышленный палантир с плоским экраном. Ну, сетевой-то выход у Дерека всегда был. Потрепанные журналы сложены в стопки, ни банки пивной нигде не валяется, ни забытого носка. Спальная часть буржуазно отделена занавесочкой. Ухищрения комнаты, которая одна на все. В холостяцкие-то времена тут и кошке негде было прилечь.
– Серьезная у тебя леди. С принципами. Резкая.
– О! – с уверенностью откликнулся Дерек, – Это только хитиновый панцирь! Кто бы вот подумал, как ее пробьет на респектабельность!
Прежде мисс Пек вела жизнь криминальную, насыщенную и очень интересную, и с дерекова попустительства никакая справедливая кара ее не настигла. Не было ни одной объективной причины разочароваться в преступном образе жизни. Сколько им быть вместе? Пока она не заскучает?
Я пожалел короткоживущих. Прочие расы способны хотя бы разделить жизнь на периоды: сегодня, скажем, весь ты – вместилище чувств, завтра растишь семью и благоустраиваешь логово, а послезавтра определяешь себе род занятий и совершенствуешься в них, словно прочее перестало существовать. А у людей нет времени, им все приходится валить в одну кучу. Удивляться ли, что каждая ошибка у них – роковая?
– Самая страшная тайна и самый непостижимый их секрет в том, что иногда им надо выораться, – сказал я. – Обвинить тебя в том, что ты выпил их жизнь, взял все, ничего не дав взамен. Предугадать эти приступы невозможно: они могут зависеть от стрелки на чулке или от расположения планет. Сможешь принять это как неизбежную плату за то, что она с тобой – будешь женат, и, возможно, счастливо.
– Ну, Рен, каждый такой случай – частный.
Я не понял, возразил он мне, или согласился, но тему на этом мы исчерпали. Дерек помассировал виски, и уперся ладонями в колени.
– Итак, с момента пропажи ребенка прошла неделя. Исходим из того, что ее не похитили ради выкупа: денег у Гедеона не требовали, не вижу для него смысла скрывать такие вещи. Она не попала под дракси – иначе мы бы знали. Я уверен, прежде, чем прийти сюда, ты просмотрел колонку происшествий.
Я кивнул. Профессиональный детектив, он прекрасно знал, с чего начинается такого рода работа.
– Также мы предполагаем, что Ландыш не похищена ради какого-нибудь гнусного подпольного ритуала, потому что… потому что я даже думать про это не хочу, пока не исчерпаны простые причины. Стоим пока на том, что феечка просто потерялась.
– Просто «как в воду кануть» ребенок в центре города не мог.
– Я тоже так думаю. Ее могла подобрать подростковая шайка.
Оба мы непроизвольно покосились в сторону кухни. Дерек помотал головой:
– Нет, Мардж все эти несколько месяцев даже не глядела в ту сторону, и связи старые обрубила. Мы же, собственно, инкогнито сохраняем. Кто знает, может, правительство все еще нас хочет? Бережемся.
– Не будем недооценивать рвение самих фей, – сказал я. – Сам Гедеон, семнадцать его детей разного возраста и Диннем, давший им приют, спрашивали тут и там, и если бы девочка затерялась на городском дне, им бы ее уже нашли и вернули. Диннем поддерживает разные связи, мы с тобой давно его знаем, есть дела, в которых он честен. Я верю в него так же, как ты веришь в Мардж. Бредень у него частый. Если он ничего не зацепил, значит, там рыба не водится.
– Первая версия, которую я бы отработал – дитя попало в руки социальных служб. В работный дом. Ее безусловно вернут родителям, если те обратятся по всей форме.
– Вот с формой-то и затык, – вздохнул я. – Собственно, только из-за нее этим занимаемся мы, а не детский отдел. Видишь ли, для того, чтобы войти в работный дом с обыском, мне нужна бумажка с подписью и печатью…
– …а у меня такая бумажка есть.
– Социальные учреждения ведь подлежат аудиторской проверке?
– Еще как подлежат, – хмыкнул Дерек. – Согласно графика. Но график я беру на себя. Я рассказывал тебе, как в школьные годы табель подделывал? Да где же она столько времени? Извини, пойду проверю.
Я поджал ноги, Дерек протиснулся между моими коленями и столиком и исчез в кухне.
– Помочь? – услышал я. Стены-то в этих доходных домах – из толстой бумаги.
– Ой, да ты поможешь… Иди лучше, разговаривай, не мешай, я лук режу… колечками.
– Колечками? Это ведь непросто.
Тихо, как только мог, я поднялся на ноги. Собственно, все, что надобно сказать, было сказано, и как у них дела – я тоже увидел.
Пора уходить.
Сумерки вливались в кухонное окно: серый, быстро темнеющий квадрат, и силуэт Тени Белой Птицы на нем. Она ведь черная, тень, вне зависимости от птицы. Тонкая, хрупкая, нестерпимо художественная. Дерек, подойдя сзади, сжал ей плечи, дыхание его касалось ее волос, и оба замерли.
Должно быть, только звук закрывшейся двери их расколдовал. Не знаю, я-то уже не видел.

* * *

Аудиторских корочек Рохли оказалось достаточно, чтобы впустили и нас, приданных в подтанцовку для солидности. Я многозначительно озирался, засунув руки в карманы, плюс еще и Марджори с нами напросилась. Дескать, должен же кто-то нести блокнот! Леди водрузила на переносицу очки, стянула волосы в пучок на затылке, надела туфли на низких каблуках – ну как драпать! – да еще портфель прихватила для целостности образа. Милый, как ты думаешь, может, мне сделать завивку? Нет, пожалуйста, мне нравится и так. Короче, Дерек не посчитал нужным проявить твердость характера.
С другой стороны, приходилось признать, что мисс Пек обладает неким свойством, которое могло бы пригодиться
Место мне не понравилось. Мало того, что дом, куда общество скидывало свои несовершеннолетние отбросы, стоял далеко не в центре, и добираться туда пришлось переполненным общественным транспортом, с двумя пересадками, так еще и выглядел он совершеннейшей… тюрьмой.
Стена из гофрированного железа высотой метра три, и в ней – будка поста, сквозь который мы все же прорвались после недолгих препирательств и демонстрации полномочий. Я услышал, как Марджори со всхлипом втянула воздух, и запоздало припомнил, что ее собственные нежные годы прошли в заведении вроде этого. Да как бы и не в этом самом!
По доброй воле я бы и шагу сюда не сделал.
Нижние окна серой пятиэтажной глыбы все были заложены кирпичом. В окнах второго этажа не осталось стекол: их забили фанерой, а там, где фанеры не хватило – просто парой досок, наискосок. Из одного хлестала струя пара. Авария у них. Отметить, может пригодиться. Двор мощеный, налево от входа – переполненные мусорные баки. Прочие стекла не мыты не первый год. Пахло дохлятиной и тушеной капустой.
Сбившись в ударную группу, мы поднялись на парадное крыльцо.
Дежурный орчонок, шаркая безразмерными тапками, проводил нас к директорскому кабинету. Коридоры темные, плинтусы грязные, лампочки тусклые, высоко и горят через одну. Сыро и холодно. Верно, и крысы тут есть. Здоровые, как собаки.
Как они там работают, в детском отделе, своими руками передавая детей сюда? И какими выходят отсюда наши новые граждане? Я оглянулся на мисс Пек, как на светлого ангела. Ангел сжался у Дерека за плечом и часто моргал.
– Не сейчас, – прошипел Рохля сквозь зубы. – Марджори, пожалуйста, только не сейчас. Я с тобой. Это они нас боятся. Сейчас сама увидишь.
С этими словами он дважды громко стукнул в полированную дверь высотой, казалось, до неба, и, не дожидаясь ответа, повернул ручку.
– Аудитор Бедфффорд?
– Да, мэм, это снова я.
– Мои бухгалтерские книги в порядке.
– Тем с большим удовольствием вы позволите мне в этом убедиться.
Директриса ухмыльнулась.
Сказать по правде, первым, что я увидел, войдя, были ее челюсти. Угловатые, мощные, отчетливо выделяющиеся под драпировкой обвисшей желтоватой кожи. Губ нет, а сейчас она еще и зубы показала: крупные такие зубы, с большими промежутками. На ней было зеленое платье, а поверх то, что я сперва принял за плащ. Серые кожистые крылья. И капюшон, образованный шейной складкой.
Где-то я читал, что баньши, как феминистками, не рождаются. Что любая особь женского пола при определенных несчастливых личных обстоятельствах может переродиться… Свят, свят, свят!
Марджори присела у дальнего края стола. У нее хватило присутствия духа положить портфель на колени и достать блокнот. Карандаш плясал, выписывая бессмысленные узоры, и бросив в ее сторону один только взгляд, директриса осталась удовлетворена. Тролль, сдвинувший шляпу на затылок, видимо, не показался ей «черпающим глубоко» – мы нередко пользовались этим моим качеством, вызывая весь огонь на Рохлю! – и она вновь сосредоточилась на Дереке. Глаза у нее, к слову, были без зрачков: одни серые радужки на мутно-голубых белках. И выражение лица – словно не сходя с места спела бы ему песенку.
– Чистокровный кельт, – произнесла, словно облизнулась. – Должен бы слышать, не так ли?
– Сегодня вы не в голосе.
– Но день придет.
– Несомненно. А пока мы с моей практиканткой мисс Реннарт, – я чуть рот не разинул, – ознакомимся с вашими финансовыми документами. Мистер Пек, – да, он особенно не напрягался, выдумывая нам имена, – как технический эксперт оценит качество и стоимость ремонтных работ.
– Вот шкаф. Вот ключ, – последний она сняла с цепочки-браслета, обвивающей ее птичью лапу. – Мое присутствие вам необходимо?
– Даю вам час, – прикинув на глаз толщину гроссбуха, сказал Дерек, – эээ, нет, хватит и получаса на то, чтобы вы сопроводили мистера Пека. Вероятно, он многое захочет осмотреть. Трубы, канализацию, перекрытия в комнатах, вашу кухню. А мы пока прикинем, на что уходили бюджетные средства.
Баньши снялась с роскошного кожаного кресла и величественно направилась к выходу. Чулки у нее были забрызганы грязью.
– Идите за мной, мистер Пек.
И я поплелся следом, покорно изображая инженера по капстроительству. Батарею только не забыть простукать.

* * *

Карантинный бокс оказался сырой неуютной каморкой с железной койкой и горшком под ней. Снаружи она запиралась на засов, а дневной свет проникал в нее через отдушину высоко в стене. По летнему времени тут не топили, и на потолке виднелся круг зеленой плесени.
Я никогда не видел Ландыш, но едва ли я ошибся. Феечка сидела в углу, на казенном одеяле, греясь от лучика, невозможно крошечная, черненькая, острые ушки… у половины рас острые уши. Бросила на нашу делегацию нелюбопытный взгляд и снова ушла в себя. Огромный розовый бант, криво пришпиленный к маленькой головке и явно слишком тяжелый, выглядел оскорблением и вызовом, адресованным непосредственно мне.
– Детский аутизм, – просветила меня баньши. – Она то ли немая, то ли не знает языка.
– Давно она у вас?
– С неделю.
Ручки-палочки с пальчиками-спичками двигались непрестанно. Рядом стоял мешок крупы. Учреждения этого типа финансируются из бюджета, но ни для кого не секрет, что детки тут отрабатывают свое содержание. Официально это проходит как обучение специальности, собственно, то, что администрация обязана дать воспитанникам на момент выпуска «в мир». Даже здесь, в карантине, поспешили пристроить малышку к делу: крупу перебирать.
– Каковы условия карантина?
– Если в течение десяти дней родители не объявятся, мы приходуем дитя окончательно, определяем в группу, ставим прививки, переводим в общую спальню, присваиваем номер…
– А если родители объявляются после?
– Мы, само собой, немедленно возвращаем ребенка. Но вы же понимаете, что мы не выдадим его кому попало. Каждому, кто сюда придет, придется документально доказать свои родительские права и возместить содержание. Никто не виноват, что они не уследили за чадом.
Луч переместился. Ерзая на подстилке, Ландыш перебралась вдоль стены за ним следом. Пока она переползала, мы молчали, и молчание было тягостным.
– А усыновление?
– Все – обычным порядком, аудитор. Семья должна быть той же расы, состоять в браке не менее трех лет, иметь счет в банке, все установленные страховки… – перечисляя условия, баньши улыбалась все шире, так, что я начал уже бояться провалиться в ее пасть. – Разумеется, гражданство. Те же требования предъявляются и к опеке. У меня все по закону. Ни шага в сторону.
У нее в этот момент был очень удовлетворенный голос, от которого мне стало холодно.
Так звучит правда, которая тебе не нравится, и с которой ты ничего не можешь поделать. За такой правдой я слышу смерть. Но казалось бы, при чем тут смерть?

* * *

Вернувшись с обхода, мы с директрисой сели составлять акт. Я не мог, разумеется, упомянуть сейчас о Ландыш, а потому просто играл свою роль.
– Почти все подотчетные деньги вы вкладываете в ремонты, но что-то у вас часто выходят из строя коммуникации, – заметил Дерек. – Прорыв водопровода раз в квартал и ежемесячный засор канализации. К тому же у вас в помещениях адски холодно, а про вашу кухню я и думать не хочу. От одной мысли о ней тошнит.
– Вероятно, это потому, что я вынуждена закупать дешевые материалы и нанимать неквалифицированных гастарбайтеров, – парировала баньши. – Не хотите ли вы предъявить мне злой умысел, аудитор Бедфорд? Но тогда уж будьте любезны, сочините еще и мотив.
В сущности, сейчас нашей задачей была только разведка. Задача выполнена, можем отступить и перегруппироваться. Марджори в сторонке поправила очки жестом записной мымры и посмотрела выразительно. Ей явно было что сказать.

* * *

Когда мы вышли из работного дома, близился вечер, накрапывало, и вдалеке предупреждающе порыкивал гром. Настроение у всех было хуже некуда.
– Принят временно в карантин ребенок женского пола, в графе «раса» прочерк, возраст не определен, состояние истощенное, – процитировал Дерек на память.
– Так оно и есть, – подтвердил я. – А где взяли?
– На улице подобрали. Все сходится. У тетки этой все правильно, на том и стоит.
– Выкрасть! – заявила Мардж. – А на следующий день еще бы и с проверочкой свалиться. Мол, где? Как – нету? – она с надеждой посмотрела на Дерека. Снизу вверх. – Можно?
– Вынести отсюда что-либо насильно способен только спецназ, – мрачно изрек Рохля.
– Ну почему? Я могла бы…
– Я не сомневаюсь, что ты могла бы. Нет.
– Ребенок в плохих руках!
– Сам видел, – огрызнулся Дерек.
Я вздохнул и посмотрел на небо. Сбоку неслось нескончаемое: ну позволь мне, я сказал – никакого криминала, у меня получится, я решительно запрещаю, и даже да пошел ты.
Я не встречал крепости неприступнее, чем прикрытая бумажкой с печатью. Вот и сейчас бюрократы смешали наши ряды: Мардж стиснула кулачки и опасно вздернула подбородок. Исчезнет? Нет, не исчезнет – страха в ней нету и на ноготь. Дерекова, кстати, заслуга. Пахло раздражением и бессилием. Ссорой.
Дождь наконец хлынул, обрушился сплошной стеной воды. Мы прижались к стене, укрывшись под горгульями фриза и морщась от брызг. Подкатило маршрутное дракси, да номер не тот. Старая, смутно памятная линия, которой ездил когда-то давно, когда это казалось важным.
– Поехали, – скомандовал я, отлепляясь спиной от стены и целясь нырнуть в салон. Глаза немедленно залило, Мардж последовала за мной, вскинув над головой портфель. Последним, подтянувшись за поручень, запрыгнул Дерек, и всех забрызгал, отряхиваясь внутри, как пес.
Пока летели, ливень кончился, и желание цапаться у молодых выдохлось. Мисс Пек поглядывала в окно, любопытствуя, куда я их везу. Рохля, напротив, закрыл глаза, расслабился, опустил плечи. То ли думал, то ли спал. Доля такая – принимать на себя эмоциональные удары. Кто другой, может, и привык бы. Трудно быть хорошим парнем. Доказывай тут всем, что, мол, достаточно хорош. Как скоро потребуешь принять тебя таким, как есть?
Наша остановка. Теперь, насколько я помню, перейти улицу, и чуть налево. Дом во дворе. Этаж первый. Своего ключа у меня давно нет.
Драговица открыла на стук, взметнула уши, видимо от удивления, и заслонила собой вход в логово.
– Здрассьте. Чего приперся?
– Был тут недалеко, – ответил я. – Не один я, с ребятами. Дождь застиг. Да и проверить вас захотелось.
Решимость ее была поколеблена.
– Чаю не нальешь?
– Ну… Мусик скоро вернется, у него экзамены. Вы проходите…
Она отодвинулась вглубь темного коридора, откуда пахнуло душным теплом. Так, собственно, и выглядит среднестатистическая тролльчиха среднего возраста. Шлепанцы на босых ногах, шелушащиеся пятки, серая юбка до середины колена, уже не выходная, мятая, но для дома сгодится. Колыхающиеся складки плоти под бесформенной безрукавой блузой. По достижении определенного возраста троллю бесполезно бороться с лишним весом. На самках это особенно заметно.
Дерек и Мардж примолкли – одно это уже удача! – и тихонько расположились в гостиной.
– Это, – шепотом спросила мисс Пек, – ваша супруга?
– Бывшая.
– Ааа… извините, я не…
– Ничего особенного. Такие вещи случаются чаще, чем принято думать. Слишком разные взгляды на то, что лучше для ребенка. Ну и, разумеется, носки. Все разводы, по существу, из-за брошенных где попало носков.
Теперь, озирая старую гавань, все эти немодные вещи, купленные десятки лет назад, салфетки и занавески, я отчетливо видел, что мне никогда не было здесь места. И мне понадобилось столько времени, чтобы это понять?
Появилась Драговица, неся поднос с чашками. Я помог ей с тяжелым чайником. Мардж робко потянулась за печенинкой, а Рохля прикинулся невидимым и неслышимым. Говорить было не о чем, и мы некоторое время маялись, пока нас не спасла хлопнувшая входная дверь.
– Ну, – вскинулась Драговица, – как?
– Привет, мам. Билет восемьдесят третий. Я зашел в час сорок. Ой… здравствуйте.
– Восемьдесят третий, – кивнула Драговица. – Час сорок. Ну иди, учи восемьдесят третий.
Мусик поспешно скрылся в своей комнате. Толстоват парень. Уже сейчас толстоват, а что дальше будет?
– Зря ты это, – вздохнул я, понимая, на что обречены все мои возражения. – Он у тебя хоть раз сам за себя ответил?
– Не вижу в этом никакой необходимости, – рыкнула Драговица. – Ничего плохого я не делаю.
– Простите? – это Дерек в первый раз подал голос. – А что именно вы делаете?
– Она исправляет случившееся, – мрачно ответил я.
– Как это?
– Отматывает назад. Не спрашивай, как. Это врожденное. Как исчезновения у мисс Пек. Вот и сейчас, как я понимаю, парень завалил экзамен, но духом не пал. Выучит нужный билет, и вперед, к светлому завтра. Ты бы хоть подумала, зачем троллю диплом? Или ты не знаешь, как в этой жизни все устроено?
– А изменится что? Квоту введут, к примеру, на государственные должности для меньшинств? А Мусик-то и вот он! Ты никогда не думал о будущем!
– Вы что же… – едва шевеля губами, сказала Мардж, – меняете реальность?
– Реальность понятия не имеет, что ее поменяли. Если бы вы, барышня, могли исправить какую-нибудь ошибку, вы бы удержались?
Мардж, которая до недавнего времени не давала себя труда удержаться, чтобы не обворовать супермаркет, закрыла рот.
– Я категорически против любой уголовщины, – задумчиво произнес Дерек. – И особенно против уголовщины с участием Мардж. Штурмовать железную стену, поплевав на пальцы, я тоже, честно говоря, не готов.
– А вот на это, – томно промолвила мисс Пек, – я бы посмотрела.

* * *

Директриса сняла с цепочки ключ и отворила перед нами створки шкафа. Я отметил про себя ее заляпанные грязью чулки.
– Прошло совсем немного времени с момента вашего последнего визита, аудитор. Какие именно статьи вы желаете увидеть?
– Мэм… простите… – сдавленным голосом перебила ее Мардж. – Вы разрешите воспользоваться… санитарной комнатой?
Директриса повернулась к Мардж, уставившись той в лицо своими бельмами. Под этим взглядом с лица девушки стекла последняя краска: оно показалось мне нарисованным черным на белом. Дерек развернулся и положил на стол тяжелые, переплетенные в кожу книги, ненавязчиво опершись рукой о спинку кресла, отделявшего его от баньши. Прыгнуть ему отсюда быстрее, чем рот открыть.
– Да пожалуйста. По коридору направо пятая дверь – туалет для сотрудников.
– Спасибо, – Марджори стрелой вылетела в коридор, оставив нам только недоумение и исчезающее эхо каблучков.
Решила взять дело в свои руки? Дерек, бьюсь об заклад, тоже так подумал, но не кричать же «Стой, я запрещаю!» вослед барышне, бегущей в туалет?
Усилием воли Рохля вернул себя к бумагам.
– Займемся делом.
Несколько минут Дерек бешено листал ведомости, журналы, приходные и расходные ордера, обращая внимание лишь на даты и основания платежей. Я смиренно ждал своей очереди: видеть за двойной бухгалтерской проводкой причины и следствия человеческих трагедий у него всегда получалось лучше. К удару гроссбухом по поверхности стола я оказался совершенно не готов.
– Что-то неладно! Какая там дверь направо? Покарауль…
Я замер на стреме и насторожил уши, готовый рвануть на помощь при звуках драки. Там, внутри, что-то с грохотом упало, размашисто хлопнула дверь. Слова – неразборчиво, жалобно, умоляюще. Это – Мардж? Не услышал бы – ни в жизнь бы не поверил. Звук льющейся воды, перемежаемый икотой. Потом они вышли, Марджори – с мокрым лицом, и такая зеленая, что я, грешным делом, подумал, что в родне у ней не только эльфы. Впрочем, верно, это зеленые стены на нее отсвечивали.
– Чего случилось-то?
– Чего-чего, – промямлила рохлина эльфийка. – Худо мне… здесь. И всегда было.
Дерек шикнул на меня, дескать, не вовремя, втащил Марджори обратно в директорский кабинет и свалил в кресло. Я налил ей воды, и пока она пила, слушал, как стучат зубы о край стакана.
– Если бы вы знали, – бормотала Мардж, – каково быть тут слабому… и одному! Кто угодно сделает с тобой что угодно, и правды не доищешься. Маленькие когда – головой в унитаз макают, а постарше… объяснять не надо. Ябеда и ночи не переживет. Несчастный случай, мол. Только и выжить – кодлу сколотить и возглавить. Но от мыслей о смерти, которые тут всюду и всегда – ежедневно, ежечасно! – фиг спасет. Я думала: это оттого, что я маленькая, что вырасту, и сердце оденется броней, а душа – коростой. А тут каждая облезшая труба, каждая отбитая плитка все о том же, что все хорошее… – а где мы видели хорошее-то? – смутно, одна смерть – несомненна. Да не смотри ты на меня, глаза же красные, и нос…ик… распух.
– Подумаешь, вырвало! Со всяким может случиться. Знаешь, что со мной было, когда я по дури смешал пиво с кефиром?
– Кровь Дивного Народа, – вполголоса догадался я. – Мисс Пек воспринимает эманации баньши, которые действуют на нее губительным образом. Бессмертная жизнь, воплощенная в эльфийской крови, противоречит воплощенной смерти…
– Рен, – сказал Рохля, – ради меня, заткнись пожалуйста, а?
Мардж высморкалась в салфетку.
– Все бы получилось, – сказала она в нос. – Я бы забрала ее, скинула в лес и вернулась, и вышли бы все вместе, как и вошли, и никто бы нас с пропажей малявки не связал.
Дерек посмотрел на меня, а потом на нее.
– Объясните! – потребовал он.
Я тяжело вздохнул, потому что это мне предстояло объяснить.
– Видишь ли, мы с Марджори здесь не в первый раз…
С каменным выражением лица Рохля выслушал про врожденные способности моей бывшей жены, и почему мы с Мардж решились войти второй раз в реку времени. А также почему его, «зануду и Рохлю» © Мардж, мы в этот раз оставили за бортом.
– А Гедеона вы предупредили, чтобы он там ждал и принял дочку? – спросил он. – Или вы намеревались бросить аутичного ребенка одного в лесу на волю случая?
– Не зима, во-первых, – лаконично ответила на это Мардж. – К тому же дети крепче, чем кажутся. Или ты полагаешь, что провести часок на природе для нее страшнее, чем в этой жуткой… тюрьме?
– Из этой жуткой тюрьмы она никуда не пропадет! Мы знаем, что она здесь, и можем дальше придумывать, как ее отсюда вытащить. И, замечу, в этих жутких тюрьмах дети вырастают и выходят отсюда живыми. У тебя не было никакой гарантии, что ты найдешь ее там, где оставила!
Он выдохнул.
– А попадись ты? Или ты сомневаешься в том, что эта директриса сделает все правильно? В смысле – по закону?
Его обожгли злым взглядом.
– Меня не так-то просто повязать, уж ты-то должен помнить. Думаешь, я мало народу таким вот образом перетаскала? Думаешь, в моей команде им было хуже? Ни один, сколько помню, обратно не просился.
– Ушлые дети! – возопил на это Рохля. – Оторвы, воспитанные улицей и привыкшие драться за выживание. Они ж не все такие.
Мы вышли под начинающийся дождь и сели в дракси того же самого маршрута. Воспользовавшись кратким затишьем в их продолжающейся ссоре, я объяснил Дереку свои мотивы.
Время является критичным фактором, чем больше откат, тем больше накапливается точек расхождения. Каждый шаг, каждое слово – уже шаг в сторону, а где один шаг, там и начало нового пути, а потому мне показалось логичным вернуться назад не больше, чем на два часа. И пока мы не пришли в отправную точку, хорошо бы, чтобы отклонений было поменьше. Мы никак не успевали предупредить Гедеона… ну или хотя бы Диннема. Драговица очень осторожна, насколько вообще может быть осторожна тролльчиха, использующая подобную магию. Я еще добавил, что технически правильнее было бы отправить одну Мардж, а то, что я с нею пошел – так это только от желания приглядеть и подстраховать, если вдруг… За что был вознагражден недружелюбными взглядами обоих.
Едва ли вы отдаете себе отчет в том, какая у нас в руках потрясающая вещь. В конце концов, невозмутимо заявил я, если бы что-то пошло не так, никто не помешал бы мне вернуться обратно и сделать, как было.
– Никто, – согласился Дерек. – Кроме нашей вполне впечатляющей дамы-директора. Что ты о ней думаешь, Рен?
Баньши тревожила меня больше, чем нерешенная судьба Ландыш. Мне казалось, что Рохля отнесся к ней слишком легкомысленно. Вон сейчас, глядишь, задремал. Между тем, у твари явно было к нему что-то личное.
– Я когда-нибудь ее посажу, – буркнул Дерек, не открывая глаз. – Обязательно.
– А есть за что? И если есть, почему она до сих пор место занимает?
– Я ее уже в четвертый раз проверяю, Рен. В книгах-то у нее чисто… как будто. Это такая игра у нас с ней: азартная до смерти.
До смерти. Ключевое слово. Баньши находится со смертью в неприятно близких отношениях, и никакое другое существо не олицетворяет Смерть лучше, чем баньши. Размышляя о природе баньши непременно скатишься в размышления о природе Смерти. Если она споет Голосом Смерти, стоять пожилому троллю на зеленой лужайке, снявши шляпу над белым камушком, и ронять сентиментальную слезу в память безвременно усопшего инспектора Рохли. Ну и стоит ли того игра? Ну а что у нее уже голосовые связки на тебя зудят – это, извини, Дерек, невооруженным глазом видно.
Но ведь она не может спеть эту песенку по своему желанию? Голос управляет ею, а не она – голосом, из чего я вывожу, что голос ее и есть Смерть. Сама же баньши только средство озвучки, но отнюдь не воплощение Рока. Иными словами, пока Рохле не пришел его срок, песенка про него не сложится, а придет – так баньши и не захочет, а запоет. Все иное квалифицируется как убийство.
– Либо у нее две бухгалтерии, Рен – и однажды я это поймаю! – либо тетка имеет тут другой интерес. И интерес этот по-любому преступен.
– Почему там так мерзко? – в отчаянии вопросил я. – Я знаю, конечно, что бюджетных денег никогда не бывает достаточно, но… вот ты аудитор детских госучреждений, ты все работные дома видел. Там везде таково, или тут нечто особенное?
– У Марджори спроси, – резко ответил он, и сам же продолжил. – Везде примерно одинаково. Всюду тушеной капустой кормят. Только в документах не такая благодать. Там проще ворье ловить.
– Прежде меня не тошнило по туалетам-то, – сказала Мардж, будто обвиняя неизвестно кого.
– Просто ты уже уверена была, что никогда туда не вернешься. Видимо, это был твой самый большой страх.
– Ничего подобного! – взвилась наша полуэльфа. – Если б то был страх, я бы и до туалета не дошла. Тьфу! Ну, вы поняли… Чего мне там бояться? Нечего. Выросла там и живая на волю вышла.
– Ну… да, – вынужден был согласиться Дерек. – Тогда сделаем себе пометку на память, что от работных домов тебя просто тошнит. Договорились? И делать тебе там нечего. Да?
Мардж не ответила, а только нахохлилась еще больше и уставилась в окно.

* * *

– Мне не нравится аварийная статистика в вашем учреждении, мэм, – сказал я вежливо, но твердо. – Сами посмотрите. Раз в квартал у вас прорыв водопровода, а канализация засоряется каждый месяц. Краска со стен лезет, будто ее положили прямо на плесень!
Я дернул носом и добавил:
– И не говорите мне, что вот этот запах – с кухни!
– Пригорело, бывает, – невозмутимо ответила директриса. – У нас большие котлы, сами знаете: чуть погуще варево, не промесили как следует, оно и сгорело. Но чтобы вы не думали, будто это всем сойдет с рук, дежурные по кухне воспитанники будут наказаны. Это их недосмотр.
Ну да. А если кто на мокром кафеле в туалете поскользнулся и голову об унитаз разбил, так это вина того, кто воду разлил. И почему-то интуиция мне подсказывает, что разливают часто. Ах нет, это не интуиция, это Марджори Пек из прошлой временной петли, о которой она на этом кругу и понятия не имеет.
– Мэм, я хотел бы поговорить с вашим брауни.
– Прямо сейчас? Едва ли это возможно. Он стар и болен, и, сказать по правде, равнодушен и ленив. К тому же он получил инвалидность, а с нею – право на сокращенный рабочий день. Воевать с ним бесполезно, другого у нас нет, и я вижу его так редко, что иной раз сама сомневаюсь в том, что он у нас есть.
Теперь понятно, почему капуста пригорела!
– Насколько я понимаю в повадках брауни, – а я должен понимать, если прикидываюсь техэкспертом, – он не может выйти прочь с подведомственной территории. Что же он делает, и почему я не могу его увидеть?
– Спит он, – баньши показала в усмешке большие желтые зубы. – Забился в валенок и дрыхнет в подвале среди труб. И ничто – даже пожар! – не сможет его разбудить. Поверьте, я пыталась.
Поверю. Но попытаюсь.

* * *

Баньши спустилась со мною вниз, но ползать среди труб в поисках заветного валенка с важным свидетелем предоставила мне, сама же осталась в скудно освещенном главном проходе.
Их подвал походил на страшный сон, но я и не ждал другого. Из переплетенных труб сочилась вода и собиралась в лужи на полу, клочья изоляции висели до земли, а сама земля была настолько сухой, что походила на пыль. Вода почти не впитывалась в нее и лежала поверху, неестественно выпукло, и масляно блестела. Сами же трубы были переплетены столь часто и так низко, что я едва-едва пролезал меж ними с фонарем и отгонял от себя мысли о путешествии по драконьим кишкам. Судя по всему, их штатный брауни не слишком велик. Случись и вправду пожар, найти и спасти его будет непросто.
При пожаре о нем, скорее всего, и не вспомнят. Не допустить возгорания, между прочим, его прямое дело, но едва ли спящий в валенке брауни способен что-то там предотвратить.
Я прочесывал подвал, двигаясь зигзагом и борясь с ощущением, что уже был на этом месте. Первый найденный мною валенок оказался пустым. Во втором, заткнутом между потолком и трубой, проходящей поверху, на первый взгляд хранился кусок старой стекловаты. Зажав его под мышкой, я выбрался к баньши, терпеливо ожидавшей меня.
– Это?
Она пожала костлявыми плечами, при этом шевельнулись складчатые крылья, сложенные за спиной.
– Я не различаю валенки.
Я потряс валенок, сначала несильно, потом постучал по нему, затем перевернул, и наконец, в полной мере осознавая неделикатность своего поступка, просто зацепил пальцем «стекловату» и вытянул весь пучок на скудный свет.
Он упал на пол, и из него высыпались в пыль несколько сухих косточек.
– Он мертв, – сказал я. – И уже давно. Разрешите представиться, инспектор Реннарт, городская полиция, отдел магических преступлений. Вам придется ответить на несколько неудобных вопросов, мэм.
Она посмотрела на меня, и хищный рот ее скривился в сардонической усмешке.
– Я не желала ему смерти и не причиняла ее.
Причем я не услышал лжи в ее голосе, и это меня озадачило.

* * *

Это была слишком значимая находка, из-за нее вся история с цветочной феей повернулась по-другому. Мы не могли арестовать баньши, потому что у нас на руках не было ни мотива преступления, ни доказательств, что она совершила его. У нас даже не было уверенности в том, что смерть наступила по неестественным причинам.
Но что такое естественная причина для подобного существа?
Я раздраженно сдунул с кружки отражение предсказательницы Мелоди Маркет. Эта особа сообщала о своем существовании и роде деятельности посредством самой бесцеремонной рекламной магии: собственной персоной появлялась в отражениях. В зеркалах, тазиках с водой, в ваших тарелках – в достаточно прозрачных супах, и в чайных чашках. У нее, насколько я помнил, были неприятности в связи с нарушением закона о магическом вторжении в частную жизнь, но она как-то выкрутилась. Теперь ей было разрешено пользоваться отражающими поверхностями в местах общественного пользования.
Не было ничего удивительного, если моя руки, например, в туалете, в театре, вы поднимали глаза и встречали в зеркале ее лик, подобный луне – то есть, такой же рябой и круглый! – и выслушивали ее очередную эпохальную сентенцию. В участке эта спамерша так всем осточертела, что Баффин не пожалел бюджетных средств на файерволл-чары. Однако здесь, в работном доме, ей ничто не препятствовало. Все были в курсе ее предсказаний, процентов восемьдесят из них сбывались, однако никто из тех, кого я знал, не придавал им никакого значения. Подозреваю: именно в виду ее вездесущности.
Вокруг мельтешило множество народу: снимали с полок и упаковывали бухгалтерские книги, выносили мебель, в углу с нашей баньши беседовали чины повыше моего, и Рохля был там же, а Марджори мыкалась поодаль, надутая и никому не нужная. Я же вкушал заслуженные плоды в виде жидкого детдомовского кофе.
Есть зло системное, и есть зло, которое просто зло, несовместимое ни с какой системой. Как государственный служащий я и сам – существо, творящее вокруг себя системное зло, оправдываясь тем, что иначе было бы хуже, и подтверждая это статистикой, и еще тем, что таков закон и таков приказ.
Работный дом эвакуируют. Дом без брауни не отвечает нормам, установленным для жилого помещения, он может рухнуть в любой момент и подлежит сносу, каковой и будет произведен в ближайшее время. Эвакуацию, разумеется, следовало провести много раньше, и неизвестно, сколько еще директриса морочила бы головы захожим инспекторам, если бы один из них – я! – не оказался из полиции. И, между прочим, ее мотивы вполне ясны. Должностное лицо ее уровня способно зайти очень далеко ради того только, чтобы ничто не менялось. А переезд – это хлопоты. Смена персонала. И траты. Во время переезда на свету оказывается много такого, что хотелось бы скрыть. Вспомните, как жалко выглядит ваша «почти еще новая» мебель, когда ее грузят в фургон. Поцарапанные ножки у стола, любимое котом драное кресло, разномастные стулья, поношенная одежда, увязанная покрывало… Какой-нибудь шарфик непременно упадет в грязь. А ведь это все – составные части вашего уютного дома. Что же говорить о тайнах дома, который не был уютным никогда? Да и домом то назван чисто по недоразумению.
Во всем этом было что-то очень странное.
Домовые, брауни – бессмертная раса, они развоплощаются, если в доме никто не живет. То есть, если никто не ночует под их крышей. Брауни не переезжает. Снос дома при живом домовом духе квалифицируется как убийство.
Иными словами, он не мог умереть естественным путем.
От чего же он умер?
Может сложиться впечатление, будто бы я хожу и ищу себе хомут на шею. Влезаю в дела, которые мне не поручены, которые вовсе меня не касаются. Ведь и поиски Ландыш, и эта нелепая история с трупом в валенке – начались вовсе не с того, что Баффин вручил мне папку с делом. Подумав, я решил, что этот вопрос возвращает меня туда, к системному и несистемному злу. И еще к тому, что я называю жизнью. Когда между «делать» или «не делать» я выбираю деяние, я выбираю жизнь.
Но кому об этом скажешь? Засмеют.
Баньши держалась как королева. Ни слова без адвоката, кроме «невиновна». Разумеется, до выяснения сути дела от занимаемой должности ее отстранят.
Но в полной мере я понял, куда повернул сюжет, когда уже в сумерках покидал здание. Во дворе стояло дракси с зарешеченными окнами, туда сажали детей. Их распределят по другим работным домам, где и без них тесно. Где они будут новичками, нахлебниками на общий котел, и без них скудный, где им придется заново встраиваться в существующую подростковую иерархию. Предполагается, что там им будет лучше.
Я заметил, как зыркают по сторонам эти будущие бандиты, ища пути к бегству. Впрочем, почему будущие?
Похоже, я опять сделался причиной системного зла, и мысль эта легла мне на плечи. Так что дома я плеснул себе коньяку и зажег малую свечку в память о том брауни. Почему-то подумалось, что никто, кроме меня, этого не сделает, да и сама память будет короткой, ровнехонько сколько пламени гореть.
Кто бы как ни умер, его душе необходимо время, чтобы отправиться в путь.

* * *

Вышло так, что я наскреб на собственный хребет. Дело об убийстве домового, которое в Управлении тут же обозвали «Делом баньши», поручили мне. То есть его поручили нам, но поскольку мой нынешний шеф-напарник и на службе-то появлялся не каждый день, я не питал на его счет никаких иллюзий. Ну разве что распишется, когда будем дело сдавать в архив.
Чтобы понять, что произошло, мне придется выяснить для себя, что такое смерть, что такое баньши вообще, и что такое наша баньши в частности.
Первый вопрос, как общефилософский, я отложил. Юридически смертью принято считать состояние, когда существо необратимо лишается возможности к материальным способам коммуникации, или возобновляет эту возможность исключительно будучи принуждено сторонней волей. Существует множество пограничных случаев, каждый из которых рассматривается как казус, но привидениям или зомби мы в звании живых существ отказываем. Я отдаю себе отчет в ущербности и недостаточности официальной формулировки, но в повседневности буду пользоваться именно ею для того, чтобы употреблять в отношении своего домового духа соответствующие правовые термины.
Однажды, когда я был молод и любопытен, и копал свое первое дело об убийстве, я взял бутылку коньяку и отправился в городское Бюро Судебно-медицинской экспертизы: раз и навсегда решить этот вопрос с дежурным прозектором. Решали мы его долго, далеко заполночь. Медицинским экспертом тогда – да в принципе и сейчас! – служил спившийся эльф из Сорных, про которого поговаривали, что в далекой своей молодости он ходил по другую сторону закона, и уж что-что – а резать умел. Он-то и показал мне заднюю комнату своей лаборатории, всю уставленную книжными стеллажами – по стенкам и еще несколько рядов в середине. А на стеллажах сотни книг по медицине каждой вовлеченной в социальный процесс расы. Не всякой бессмертной жизни хватит на то, чтобы их прочитать. «Практика, – ответил на это мой профессор, – вот основной критерий истины». Взмахнул скальпелем над зеленым орочьим трупом и решительно шмыгнул сизым носом. А я не спорил, потому что кто ж спорит с патологоанатомом?
Вот он-то мне и рассказал, периодически макая в рюмку вислый сизый нос, про клиническую, биологическую и социальную смерть, про мозг как личностнообразующий фактор и, соответственно, про диагностику смерти мозга как необходимое и достаточное условие индивидуальной смерти, и про исключения, предусмотренные для форм жизни, у которых мозг отсутствует принципиально. Показал, как светить в зрачки, вставлять в горло трубку и капать воду в уши. Рекомендовал не баловаться этим самому, а на всякий случай звать специалиста.
Короче, мой брауни мертв, а если он существует где-то как-то иначе, то распоряжение считать его живым в новой форме я должен получить от вышестоящего начальства. Причинение же лицу смерти другим лицом называется убийством и наказуемо в установленном законом порядке. Таким образом, состав преступления есть. Причем в нашем случае я подозреваю «причинение другим существом», так как предполагается, что каждое существо жить хочет и стремится свою жизнь беречь и длить. Противное в каждом частном случае должно быть доказано.
И, конечно, всегда остается вероятность насильственной смерти, причиненной в результате несчастного стечения обстоятельств.
Теперь что касается баньши или «фей смерти». Доподлинно известно, что если вы услышите песню баньши, то умрете в течение дня, и магии противодействия не существует. Песенка баньши всегда адресная, При этом говорят, что баньши не рождаются. Но отчего-то ж ими становятся! Что-то такое происходит, от чего нормальная женщина превращается в ходячее воплощение идеи безысходности.
Ага, а теперь дайте пожалуйста четкое определение термина «нормальная женщина»!
На этом я уперся лбом в камень.

* * *

Терапевт – ничего не понимает, ничего не может.
Хирург – ничего не понимает, но все может.
Психиатр – все понимает, ничего не может.
Патологоанатом – все понимает, все может, но поздно.
Мало что потрясает меня больше, чем встреча с эльфом, которого не видел лет сто… скажем, пятнадцать. Волосы мастер Эстрагон носил связанными в пучок на затылке, боковые пряди сивого цвета выбивались и неопрятными спиралями висели вдоль лица, а кончики ушей обвисли ввиду более чем преклонного возраста.
Я состарился, а он совсем не изменился: все так же добавлял в самогон вытяжку из орочьей желчи и закусывал со скальпеля соленым огурцом, все так же сочился ядом в адрес родственников, являющихся на опознание с претензией: «а почему она у вас так лежит?»
– Жалуйтесь-жалуйтесь, в свое время все тут будете, синие и голые! А над вами буду стоять я – циничный, пьяный и… как это… да, бессмертный!
В прозекторской белый кафель и зеленый свет. В зеленом свете сосуды под кожей так хорошо видны… Мое возвращение сюда тоже выглядело как сделанный во времени круг, только сам я не стал моложе.
– Едва ли, тролль, ты найдешь кого-нибудь, кто лучше меня понимает женщин. Я, – следует затяжной глоток, – каждую клеточку их изучил.
Потому-то я и здесь, как вы понимаете.
– Баньши? – он задумывается. – Их стоило бы выделить в отдельный вид, если бы они размножались половым путем, а так… так – нееет. Баньши, – добавляет он, – только скрипочка в руках смерти, но не сама рука, держащая смычок. Если бы она надумала кого убить, ей бы пришлось действовать обычными средствами, как тебе или мне.
Пауза.
– Знаешь, тролль, я думаю, что если бы кто-то собрал статистику самых криминальных профессий, паталогоанатом был бы в этом рейтинге на самом последнем месте. Ибо зачем? Прекрасная работа, мало, что безнаказанно всадишь нож в брюхо, так тебе же за это еще и заплатят. И все свои зудящие комплексы заодно почешешь.
Он издает хриплый смешок: оказывается, это была шутка.
– Потому что, тролль, если вычеркнуть из статистики те преступления, которые совершаются из-за денег, останутся те, которые из-за психики.
Я подумал, что не все так просто, но не спорить же с эльфом, у которого скальпель в руках…
– А физиологически чем отличается баньши от прочих?
– Системных исследований по ним нет, – мастер Эстрагон поднимает на меня белые глаза. – Разумеется, их организм наследует видовые особенности, так что баньши, переродившаяся, скажем, из человека, будет весьма отличаться от таковой же, переродившейся из гномки или орчихи. Предположительно, со временем физиологические отличия сгладятся, но на практике никто этого не наблюдал. Не соблюдалась непрерывность эксперимента. Исследователи не доживали.
– Но почему? – я отхлебываю его горючей байды с желчью и морщусь, проталкивая ту сквозь горло исключительно волевым усилием. – Почему одни тетки превращаются в «фей смерти», а другие – нет?
– Ну, – снова пауза, – первым, может, просто повезло?
Цинизм, который развивается у бессмертных рас – это апофеоз цинизма.
– Тетка превращается в баньши в отсутствии того, что им угодно называть «простым женским счастьем».
Я вздыхаю.
– Тогда у нас были бы сплошные баньши повсеместно, потому что… а что такое «простое женское счастье»?
– На это я скажу тебе, тролль, что ставить диагноз «баньши» более пристало психотерапевту, чем мне. Это все от депрессии, говорят.
– Депрессия случается с тем, у кого есть на нее лишнее время.
– Это буржуазная точка зрения, тролль. Если депрессии нужно время, она себе время найдет: за счет чего угодно. Это не тот противник, которого можно недооценить. Зависимости от расы и социального слоя тут нет. Знаешь, что я посоветую тебе, тролль? Найди себе эталонную баньши – и сравнивай с нею свою.

* * *

Единственный раз я имел дело с баньши, когда одна из них вручила мне исполнительный лист, но это было так давно, что мне могло и примерещиться. Так что Этельреду я отыскал по ее медицинской карточке, и опасался, что придется долго просить ее о встрече. Как выяснилось – зря.
Обстановка была романтичной: я ждал ее в парке, среди увядающих роз. Она опоздала. Я не поставил на вид и в глубине души пожалел, что я не прекрасный эльф. Эльф был бы куда уместнее среди тронутых золотом кустов.
Блондинка с длинными волосами, помада и ногти в цвет, большие очки с переливчатыми стеклами. Темно-розовые крылья сложены пелериной: не зная, кто передо мной, я принял бы их за элегантный плащик. Хрящевые кожные наросты вокруг рта почти не заметны: подозреваю, она замазала их кремом. В ней не было ничего злого: будто бы тянулась следом тонкая паутинка печали, как за красивой женщиной, про которую знаешь, что она неизлечимо больна.
Или – упс? – она делает это специально? Что вообще я знаю о баньши?
Затем и пришел – узнать.
Я бы даже сказал, она оказалась мила. Правильно понимала вопросы, отвечала откровенно – мои чуткие уши не слышали в ее голосе лжи.
– Да, – сказала она. – Это все от депрессии. Бывает такая продолжительная депрессия, в которую погружаешься все глубже, так, что и солнца уже не видишь, и она не проходит… и не лечится. Вот тут-то и собирается вокруг тебя это «облако смерти».
– И вы им не управляете? – на всякий случай уточнил я. – Вы сказали – «облако»? Но обычно ведь говорят о «голосе смерти».
– Здесь либо нет причинно-следственной связи, либо я не могу ее сформулировать, инспектор. Когда баньши поет, для человека уже нет никакой надежды, то есть тень поглотила его. Полагаю, это та самая тень, в которой существует сама баньши. Песня баньши – это только констатация факта. Мы часть смерти, но не ее причина. Понимаете?
– Не все, – честно признался я. – Как баньши существует с этой спецификой, чем эта новая норма поддерживает ее существование? Насколько я понимаю, депрессия есть неустойчивое состояние, в котором женщина неуклонно сдвигается к баньши, и, перейдя какую-то границу, обретает новую форму, а вместе с новой формой – равновесие. Состояние «баньши» уже необратимо. Что есть такого в этом «облаке смерти», от чего наступает устойчивость формы?
– Вы действительно не понимаете? – она уставилась на меня своими стрекозьими глазами, и здравому смыслу опять пришлось напомнить мне, что я не эльф. – Мы это едим.
– Это – что?
– Будущее. Планы. Все, что не прожил человек – священная добыча баньши. Все то, что он подумает-почувствует, узнавши, что жить ему остался день. А главное – надежда, у нее вкус яблок.
– Все это столь ценно?
– Это питает наше бессмертие. Мы не можем без этого существовать в тварном мире. Считайте нас хищниками, если хотите.
Я задумался.
– Леди Этельреда, а испытываете ли вы какие-то чувства к тому, кому поете? Чувствуете ли вы к нему вражду, или напротив – сострадание? Или это у вас так же, как, скажем, я колбасу покупаю?
Неправильный вопрос. Прекрасный эльф никогда не задал бы столь непрофессиональный вопрос. Чувства, с которыми совершается деяние, интересуют разве что присяжных, а следствие оперирует с фактами, мотивами… эээ… и с намерениями. Намерения – вот наше связующее звено.
– Можно относиться к животным с нежностью и есть при этом мясо, банально не ассоциируя одно с другим.
Я вежливо поблагодарил Этельреду за искренность и добрую волю. Мне показалось, что в цинизме она далеко превосходила прозектора Эстрагона, но, может быть, я хочу слишком многого от всего лишь хищника.
К тому же я как будто понял, что это за незримая ниточка тянулась за ней, или, если хотите, что это за запах, тревоживший меня в самом начале.
Держа догадку в уме, я задал последний вопрос: скорее чтобы проверить себя, чем для пользы дела.
– А кому поете вы сама, леди? Существует ли в принципе какая-то закономерность, зависит ли выбор от личных предпочтений, или у вас налажено что-то вроде диспетчерской службы?
– Девочки, – ответила она нехотя. – Подростки. Те, кто полагает, будто бы лик смерти хоть сколько-то привлекателен. Будто бы он краше, чем лик, которым повернулась к ним жизнь. К этим иду я.
– И… и что?
– И ребенок совершает ничем не объяснимое самоубийство, друзья и родители оплакивают его, а я вкушаю их горе со вкусом соли и отчаяние с вкусом пепла…
Я уже ожидал чего-то в этом роде, потому что сюда шло, но «твою мать» застряло у меня в горле. Вкус пепла, как же! Это у них вкус пепла, а у тебя вкус бисквита с апельсинами, аромат адского гламура! Великие Силы, как страшно жить.

* * *

Я мало помню дней, когда я бывал в худшем настроении. Как приятно и спокойно думать, что баньши никого не убивают, а убивает рок, судьба, «смертная тень». Ведь сами баньши так говорят, и ничем не доказано обратное.
Но кто знает правду? Что первично: смерть или баньши?
Общественный договор, лежащий в основе нашего хрупкого мира. Реши мы, что баньши виновны – или даже только заподозрив! – и мы истребим баньши, потому что таково естественное движение потенциальной жертвы в адрес потенциального хищника. А это прецедент, которого нельзя допускать. Нас слишком много, и мы все такие разные. Возьмем, к примеру, орков – сколь многие из тех, кого я знаю, искренне желали бы, чтобы их не было. Ну ладно, признают они нехотя, чтобы их было сколько-нибудь, чтобы хватило экономике. Должен же кто-то на фабриках работать.
Виновны ли баньши в нашей безнадежности, в нашем отчаянии, в наших беспомощности и страхе? В нашем одиночестве, и, самое главное – в отсутствии у нас сил справиться со всем этим? В том, что кто-то где-то когда-то не научил нас идти по жизни с достоинством, отказал в пяти минутах своего драгоценного времени, не сказал нужных слов в нужный момент… Или они просто подбирают с земли то, что мы уронили?
Разве баньши виновна в том, что Мардж рвало в казенном туалете?
Стоп-стоп-стоп. Это речь адвоката, а между тем, есть существенная вероятность, что Мардж на втором кругу тошнило именно от баньши. Потому что когда я вынуждал директрису сопровождать мою якобы-техническую инспекцию, с Мардж все было в порядке: что на первом кругу, что на третьем. Я пометил эту тему, как нуждающуюся в развитии.
Способны ли сами баньши испытывать душевную боль, или они таким образом излечились?
Кого убить, чтобы не умирать?
И истребим ли мы тем самым «смертную тень»? Непонимание, равнодушие, ежедневная бытовая жестокость – не есть ли они непременные составляющие «смертной тени»? Родителям, которые не могут объяснить, почему их прекрасное дитя сделало роковой шаг с балкона, не стоит ли задуматься в этом направлении – и лучше бы пораньше?
Я немолод, и я вовсе не поборник понятия безусловной невинности ребенка по факту одной лишь незрелости. Я, в конце концов, имел когда-то дело с бандой Марджори Пек! Однако, размышления о непрожитой жизни и упущенных возможностях, о минутах счастья, которых не дождались, потому что не верили в них, или даже не умели быть счастливыми – огорчают меня.
К тому же, справедливости ради, замечу, что баньши сопрягается не только с самоубийством, но с любой смертью – наступит ли она в бою, настигнет ли вас в темном переулке от ножа убийцы, или на эшафоте по приговору суда, как в старые времена. Я уж не говорю о представителях смертных рас, для которых, фигурально выражаясь, песенка звучит в тот миг, когда они являются на свет.
Поэтому мы решили считать, что баньши не лгут, что «смертная тень» существует, что это она, а не песенка безнадежности, толкает жертву сделать роковой шаг с балкона.
Диннем зачем-то протер тряпкой чистый стол и поставил передо мной пиво.
– У вас похоронный вид, господин Реннарт. Не случилось ли плохого?
Я посмотрел на оседающую пену, на конденсат на стенках стеклянной кружки – пиво было холодным. У меня все было хорошо. «Смертная тень» зацепила меня, но я не заразился. Смотрите все, пожилой тролль без высшего образования размышляет о существе смерти. Лучшие философы тратили на это годы своих жизней – иногда бессмертных! – и не сошлись на чем-то одном.
– На мне труп, – сказал я ему. – И много дурных мыслей. Это пройдет.
– Гедеон-то – помните? – написал официальное заявление, что дочка у него потерялась. Нашли живую, в работном доме. Вернули.
– Это хорошо.
– Высылают их, – добавил Диннем. – Нет, я знаю, что все по закону, и плох он, или хорош – это закон. Закон – что цемент, который держит нас всех, если предположить, будто бы мы – камни. Мы, мирные люди и добрые горожане, обязаны чтить закон, иначе мы посыплемся, как стена, которая сделана плохо.
Что-то в его тоне меня насторожило.
– Закон не запрещает тебе ехидничать в его адрес, Диннем.
– Да просто я смотреть на это не могу. Завтра за ними приедут – депортировать, а сегодня у них последняя ночь.
И самого Диннема наверняка оштрафуют за пособничество в нарушении паспортного режима, но из деликатности он про это говорить не стал.
Я сделал то, что должен был сделать. То, о чем меня когда-то попросили, в принципе в мои обязанности не входило, и было, вообще говоря, противозаконно, хотя и не представляло какой-либо общественной опасности. Мы все на что-то закрываем глаза: компромисс – второе имя эффективности.
Но на душе было так погано, словно пресловутая «смертная тень» все же достала меня.

* * *

На следующий день я явился к трактиру Диннема, потому что иначе совесть дочиста обглодала бы мои старые кости. Прошел через зал во внутренний двор и уселся там на скамеечке под липой. К легкому своему удивлению я обнаружил, что я не один.
– Был уверен, что застану тебя здесь, Рен, – Дерек сел рядом.
– У тебя были бОльшие шансы вчера в пивняке, – заметил я.
Действительно, мы оба чувствовали себя как-то неловко. Не было стола перед нами, не было фонового гула заведения, по которому так легко и привычно обсуждались дела. Руки тоже хотелось чем-то занять – пивная кружка сгодилась в самый раз. Что нам оставалось, кроме как уставиться на руки, неловко сложенные на коленях?
Дерек тоже выглядел как-то неправильно. Он был выбрит.
– Мардж ушла, – сказал он. – Насовсем.
– Ааа. Сделав несколько шагов?
– Ничего подобного. С чувством безусловной правоты и высоко подняв голову. Через дверь, и от души хлопнула ею.
Он помолчал.
– Она сказала, что мы ничего не сделали для Ландыш. Увлеклись убийством и вынудили Гедеона поступить по закону, а закон его съел. И его, и будущее его детей. Что закон, который служит самому себе, превращается в мертвую букву, нарушить которую – дело чести каждого уважающего себя гражданина.
– Она набралась у тебя новых слов?
– А, нет, это мои слова. Я только перевожу на человеческий. Еще она сказала, что мне следовало больше ценить ее и больше ей доверять.
– В каком смысле – больше?
– Мардж считает, будто бы я должен был позволить ей выкрасть Ландыш с помощью ее магии исчезновения.
– Но она же… – начал я и закрыл рот. Это была предыдущая петля, которую я отменил. Марджори Пек никогда не выворачивало в туалете работного дома, она понятия не имеет о том, как на нее действует баньши-директриса. Марджори гневается и устраивает семейные сцены. Марджори по-прежнему мечтает нести в мир добро согласно его духу, а не мертвой букве.
– Ну вот, и теперь я не знаю, зачем мне все… – Дерек развел руками, словно весь этот мир он купил для Мардж в подарок, и теперь понятия не имел, куда его деть.
– Извини, если я бестактен, – осторожно начал я, – но этого немного мало для окончательного разрыва. Или придется признать, что оно с самого начала стоило недорого… Ну, ты понимаешь, о чем я.
– Это был не первый разговор, – признался Рохля, глядя в колени. – Все о том же: она, мол, больше, чем я думаю, и дальше – про уважение. Ей хочется делать что-то такое, что требует усилий, образования, жара души. Профессиональное. Я теперь думаю, что если б я тогда сказал так, а не этак, она ответила бы на это вот так, а то, может, она вовсе и не это имела в виду, а просто слово неверное прыгнуло на язык, и глядишь – оно могло бы иначе повернуться. Сижу и перебираю в уме, как… как больная одинокая старуха: что бы было, если бы!
Он смолк, потому что во внутренний дворик высыпало семейство цветочных фей, и я не успел сказать ему, что это последнее дело – придумывать правильные ответы за женщин. Никогда не угадаешь. С другой стороны, если бы молодые нас слушали, они б и вовсе не женились.
Рохля присвистнул:
– Сколько их! А это что – все их дети?
– Восемнадцать, – машинально ответил я. – И для них это не имеет никакого значения. Они всех любят и никого не могут потерять. Даже если на кону благополучие всех.
Старшая дочь, уже девушка – красавица. Черные косы до колен, глаза опущены, а ресницы аж на щеках лежат. И еще я заметил прелестные розовые миндальные ноготки. Рядом с нею полдюжины братьев, похожих на стайку возбужденных мышат. Остальные мелкота.
Жена Гедеона держала вновь обретенную Ландыш на руках, завернутую в плед, и выглядела отупевшей от нервной усталости. Похоже, ей действительно было все равно, куда ехать. Она никогда не принимала решений.
Снаружи на улице уже приземлился дракон с зарешеченными окнами, и приставы спешили пройти через зал трактира. Семья фей вся между собой обнялась, истово перецеловалась, а потом – мне показалось, что это Диннем подал знак – дети ринулись врассыпную. Кто обратно – в недра гостиницы, кто-то – в их числе старшая дочь и мальчики – вверх по лестнице, прислоненной к стене дворика, и оттуда – в соседний. Далеко не ушли, я увидел над стеной взъерошенные макушки и сверкающие глаза. Смотрят, чем дело кончится. В точности как я сам. Я ведь не подрядился их ловить.
Но ловить их никто не стал. Пристав подошел к Гедеону, достал бумагу, пригладил пальцем усы, а после тем же пальцем поправил на переносице очки.
– …семья в составе Гедеона, его жены Лилии и дочери Ландыш в возрасте трех лет…
Я понял, что они провернули. Я не знал, хотел бы я поаплодировать находчивости Гедеона (хотя едва ли тут обошлось без совета моего друга трактирщика), или стукнуть его головой о стол. Когда он писал заявление, он знал, конечно, что оно спалит все его планы по нелегальному трудоустройству, а главное – будущее его детей. Он так мечтал, чтобы они работали на фабрике, с машинами и чарами, чтобы в их жизни было что-то кроме сбора лепестков роз. Он указал в заявлении семью в составе трех человек, а остальные разбежались… и пополнят ряды бездомных детей, выживающих, насколько позволит им их природная находчивость.
И мы будем ловить этих воришек и попрошаек, и распределять их в работные дома, где их приставят к полезному делу и научат какой-нибудь несложной профессии. Он не мог этого не знать. Его это устроило.
Когда он проходил мимо меня, не сказав мне ни слова, и даже жестом не намекнув на наше знакомство, когда их с женой и ребенком сажали в салон – может, я ощутил эманацию величия? Не знаю. Величие так трудно распознать вблизи, но я знаю, что любому величию свойственно идти по чужим головам. В какой-то момент мне подумалось, что я никогда не забуду ту красивую девочку: слишком хорошо я знал жернова, в которые влечет это малое семечко.
А день, как назло, был яркий, осенний, золотой.
– Знаешь, Рен, – сказал за моим плечом Дерек, – а ведь меня отстранили от дел… до результатов разбирательства.
Я не понял сперва.
– Ну, пока там, в работном доме были только мы, все шло хоть и со скрипом, но по нашему сценарию. А когда приехала полиция, мне стали задавать вопросы, и первым – почему я тут оказался с проверкой. График аудиторских проверок, ты помнишь, я подделал – и подделка не выдерживала никакой критики. На школьном уровне, так сказать. Подключилось мое нынешнее начальство – ты знаешь, я не лажу с начальством, Рен. И вышло мне предвзятое отношение, преследование по личным мотивам и много чего еще по мелочи. Ну что вы пали духом, Бедфорд? – изобразил он весьма похоже. – Все еще жаждете проверить, кто из нас лучше кидается камнями?
Он ухмыльнулся.
– Глупо попался, как мальчишка. Не умею правонарушать. Да и неважно. Как продвигается дело? Вы собираетесь предъявить ей обвинение или извинились и выпустили?
– Выпустили, – вздохнул я. – Мой нынешний шеф и подписал, пока я бегал по ее делу. Мы не можем держать ее больше тридцати шести часов, если нет оснований обвинять ее в умышленном убийстве брауни. К тому же у нее нет ни малейшего мотива…
– Посади ее, Рен, – отрывисто бросил Дерек. – Раскопай и докажи. Она убийца.
– Знал бы, куда копать – уже б подземный город вырыл на зависть гномам. Доказательства есть?
– Имей я доказательства, стоял бы я тут в драматической позе, а?
Я замолчал, потому что лицо напротив меня стало очень бледным. И еще потому, что вспомнил про горе с привкусом соли и про пищу для бессмертия.
– Спела она мне. Явилась сегодняшней ночью, видимо сразу, как вы ей пропуск подписали. И меня теперь заботит, сядет ли она, потому что нефиг…
Он сбился и замолчал. У меня опустились руки. На третьем кругу нас всех вынесло к пропасти.
– Поскольку я не фаталист, – сказал Рохля ровным голосом, – и не думаю, что мой кирпич ждет меня на всех маршрутах, которые я могу избрать, я бы первым делом выяснил подноготную нашей героини.
– Да, – подхватил я, весь вострепетав и ринувшись в бой, потому что сейчас это стало насквозь, сверху и донизу личным, – и на это у нас с тобой сколько угодно времени! Поехали-ка к моей бывшей снова с поклоном!

* * *

Было что-то очень нехорошее в том, что мы теперь оба знали о неупокоенном брауни в валенке, в подвале, и уходили из работного дома с невозмутимыми лицами, ничего не сделав ни для него, ни для малютки Ландыш. Мы оставляли за спиной здание в состоянии полного износа, чрезвычайно опасное для всех, кто в нем проживает, тем самым совершая должностное преступление. Визит сюда в этот раз был только точкой входа, выполненного с единственной целью – отменить предыдущий вариант, и я был намерен наматывать круги столько раз, сколько потребуется, чтобы не позволить Дереку встретиться с баньши и выслушать ее, и по возможности вывести директрису на чистую воду. Мардж продолжала бушевать и требовать себе главную партию. Собирался дождь.
На первый взгляд казалось, будто бы мы обрели инструмент, с помощью которого можем трясти эту мозаику вплоть до удовлетворительного результата. Однако практика разочаровывала.
Вы, без сомнения знаете, что жизнь подбрасывает нам задачки, требующие мобилизации всех сил и сосредоточенности именно тогда, когда вам отчаянно хочется лечь и не шевелиться. Вот и я достиг, наконец, своего предела – ну или подошел к нему опасно близко.
Дело в том, что я не спал. Круг, в котором я вертелся, как белка, начинался в работном доме и заканчивался возвращением в логово моей бывшей. Единственная выпавшая мне субъективная ночь была мною потрачена на похоронный ритуал для брауни, и теперь моя реальность буквально расплывалась перед глазами. Я начал путаться. Если на паре первых кругов мне еще удавалось отследить причины и следствия, что-то наследовать, а что-то менять, то на четвертом меня хватать перестало. Я просто предоставил молодежи ссориться, а сам расслабился на диванчике, обтянутом вытертой и криво заштопанной кожей, и ждал, когда дракси в очередной раз доставит нас к моменту мусикова возвращения с экзамена, и я вновь удивлю своих друзей способностями Драговицы.
Что будет дальше, я не представлял, но чем больше я думал, тем опаснее казалось мне все наше предприятие. Именно теперь я начал понимать, почему вертать время вспять – покруче любой уголовщины.
Вот так, сидя в захламленной гостиной Драговицы и поглощая ее печенье, я рассказал Мардж все, что она пропустила и признался, что перестал справляться один. Дерек на этот раз «пошел» со мной и все еще был под сильным впечатлением предыдущего «круга».
Эффект наступил сразу. Мардж притихла и теперь посматривала на мою бывшую уважительно: то еще волшебство. Один бац – и не было этого. С этаким-то даром, читалось на ее лице, можно ничего на свете не бояться.
Рохля пил свой чай в отдалении, сделавшись как-то очень уж незаметен. Он частенько так мимикрировал, когда вольно или невольно оказывался главной фигурой дела.
– А скажите, мэм, – спросил он издалека, – сколько раз вы отправляли сына на пересдачу?
Драговица моргнула:
– Четыреста… пятьдесят два.
– А вы, значит, ходите вместе с ним? Иначе ведь вы бы и знать не знали, что возвращали Мусика в прошлое? Сын ушел и вернулся с победой, молодец и отличник, гордость и опора матери. Так было бы дело?
– Ну… да. Должна же я присмотреть, чтобы все правильно получилось! Вы думаете, – голос ее упал, – я сделала что-то очень плохое?
Дерек по доброте душевной не стал повторяться на темы ущерба, нанесенного воспитанию Мусика, даже если предположить, что оное воспитание хоть сколько-то его интересовало. А я как раз хотел задать вопрос: с которого ж раза этот паршивец сдал?
– А нас, – невинно спросил он, – вы в который раз видите?
– А вот сколько раз вы приходили, – парировала Драговица, – столько раз я чайничек-то и кипятила. Кто, может, думает, будто это тьфу что за дело, вошел и вышел, пусть учтет, что за эти два часа я гору белья перегладила. И вторые два часа – еще разок.
Мы все невольно обратили взоры на гладильную доску. Доска гордо стояла на самом видном месте, на ней громоздилась гора свежепоглаженного белья. Всем нам стало слегка неловко. Если бы меня вынудили погладить четыре раза одно и то же белье, я бы, может, и утюгом в кого-то запустил. С другой стороны, не кидаю же я утюгами в Баффина в схожих ситуациях…
– Зачем же тебе самой-то возвращаться?
Я задал этот вопрос без всякой задней мысли, и не ожидал, что он окажется правильным вопросом. Драговица смутилась и полиловела, а мне, к моему удивлению, ответила Марджори Пек.
– Затем, что если отправить вас одних исправлять вашу ошибку-недоделку, и если вы ее вдруг исправите, то у вас не будет повода обращаться за помощью к мастеру времени, и вы сюда не придете. То есть как если бы и вовсе не приходили. А это может быть важно… для кого-то. Почему этот кто-то не имеет права на некое чувство скромной гордости в благодарность за свою помощь?
– А! – я открыл было рот и закрыл его.
– Ну так что, мне готовиться это снова гладить?
Рохля задумался.
– Давайте определим для себя, что именно из того, что случилось, мы хотели бы исправить. Мы должны вернуть ребенка родителям таким образом, чтобы наша совесть не претерпела существенного ущерба. Потому что это важно! Мы должны, – упрямо продолжил он, – так или иначе найти причину, по которой наступила смерть брауни, а также выяснить, при чем тут наша баньши. И если окажется, что при всем – заставить ее ответить по закону. Это обязательно, потому что в заложниках этого дела целый работный дом. А если у них крыша ночью рухнет? А мы знали и ничего не сделали.
– И на все это два часа? – хмыкнула Мардж. – Едва ли это возможно, при всем моем восхищении.
– Я думаю над этим. Единственный способ вытащить Ландыш из лап баньши – сделать, чтобы ее никогда там не было.
– Отмотать назад на три года и обучить Гедеона практическому заклинанию «только не сегодня»? Или лучше – жену Гедеона?
Рохля против воли фыркнул.
– Нет, я не настолько радикален. Всего лишь подобрать ее прежде, чем это сделает социальная служба. Мне нужна неделя, и в этот раз я пойду один. Мэм, вы согласитесь помочь?
– Эээ… – Драговица, кажется, дар речи потеряла. – Так то ж я для себя. То ж никого не цепляет. Капелька к капельке, волосок к волоску, каждое словечко проверяя… Я к тому, что неделя – это много. Вы за неделю, если возьметесь специально, такого наворотите… Видели ж сами, чего Реннарт-то натворил. А если кому-то от этого будет плохо?
– Или хорошо, с равной вероятностью, или никак. Я склонен попробовать. Идти надо, – ответил он. – Я видел ребенка. Ничтожнее существа я не встречал. Вытащить ее, или забыть о ней – для реальности значит меньше, чем на бабочку наступить. Все, что будет сделано или не сделано по этому поводу – только вопрос личной совести. Совесть подвигает нас на поступок, а значит – является учитываемой силой в причинно-следственной цепочке, но это лирика. Все это время я пытаюсь представить себе эту штуку – я имею в виду время – на графике. Смотрите, есть устойчивые ситуации и процессы – нужно значительное стороннее усилие, чтобы их изменить. То есть я не думаю, что за неделю прижму к ногтю эльфийское лобби в Палате Общин, изменю схему бюджетного финансирования и добьюсь принятия нового Закона об эмиграции. Даже и пытаться не стану. Есть, напротив, шаткие: только тронь, и все понесется неведомо куда. Можно, например, перехватить руку, занесенную в гневе – и не случится непоправимое. Реальность при этом и не заметит, что ее поменяли, а с темпоральным шоком я как-нибудь справлюсь. Коли уж я набрел на рояль в кустах, – он широко ухмыльнулся, – так хоть собачий вальс на нем сбацаю.
– Я помню, – сказал я, – однажды тебе вусмерть захотелось попользоваться военно-транспортным драконом…
– И я, – пискнула мисс Пек. – Да, и с чего это вдруг один? – взъелась она шепотом.
– Чем короче и неразветвленнее цепочка повторных действий, тем меньше флуктуации. Чем меньше народу одновременно поправляют реальность на свой вкус, тем больше вероятность того, что получится правильно. Видишь ли, чем больше в деле разнонаправленных сил, тем меньше результирующий вектор…
– Что такое вектор? – спросила мисс Пек.
Рохля незаметно вздохнул.
– Лебедь, рак и щука тянут телегу в разные стороны – представила? Телега, ясное дело, ни с места. Первый поправляет одно, второй – другое и то, что первый поправил, и в результате выходит что-то совсем третье, чего вообще никто не хотел.
– Совсем как в нормальной жизни, – не удержался и вставил я.
– Чем мы рискуем на новом кругу? Сделать хуже, чем было? Да куда уж хуже.
– Ты не понял, – сказала Мардж. – Вдарит не по Гедеону. Гедеон – что, он всего лишь не потеряет ребенка и будет устраивать свою жизнь, как может. Сильнее всех зацепит тебя и меня. Ты не повторишь всю эту неделю в точности, не скажешь всего, что сказано, и не сделаешь всего, что сделано. Ты понимаешь, как все хрупко? А… а давай, я пойду? – нелогично завершила она. – Не говори мне, будто я не способна в условленном месте подобрать потерявшегося ребенка. Ну и я ведь тоже могла бы кое-что не сказать!
– Идти имеет смысл тому, кто лучше считает, – резонно возразил Дерек. – Заодно воспользуюсь единственным случаем сделать то, что не сделано, и сказать, что не сказано. Не беспокойся, я знаю, что должно получиться на выходе. Удержу поди все, что там так хрупко?
– Эх, да как вы держите… – сморщилась Мардж. – Вон, Драговица, наверное, могла бы порассказать.
– Я тебя люблю, – сказал Дерек. – Ты меня… ну, надеюсь. То, что должно быть сделано – должно быть сделано. В остальном… ну, будем мантры читать, а?
– Мисс Пек, – вмешался я, – при всем уважении – вы не остановите баньши. В противном случае я бы вам доверился.
– Миссис Реннарт, мэм, если у меня все получится, исчезнет причина, по которой мы все здесь сидим. Большое вам спасибо.
– Это что же, значит, он, – Драговица указала на меня пальцем, – не зайдет?
Я внутренне содрогнулся. Неужели она б хотела, чтобы меня каждые два часа сюда выносило, и даже готова ради этого одно и то же белье гладить?
– Я запишу на манжете, – Дерек мне подмигнул, – и напомню ему. Я цыкнул на него зубом. Все, что угодно сейчас может себе позволить, после витка – отопрется ведь, не докажешь. Да и манжет он сроду не носил.

* * *

Сами они не знали, что тут бывают дожди, и никто, разумеется, не предупредил. Лилия, обвешанная вещами, неуклюже переваливалась, следуя за мужем, который в каждой руке держал по ребенку. Она никак не могла их пересчитать. Проклятое заклинание позволяло видеть многочисленных домочадцев только в упор. Чуть только уходя из фокуса, они расплывались, и удержать их вместе можно было только за руку. Так и перемещались вдоль поребрика, цепляясь один за другого и строго-настрого заказав себе глазеть по сторонам: на эти огромные каменные домища, на пикирующие огнедышащие дракси, на то, как те паркуются, вписываясь на немыслимо крошечные пятачки. Будет время, насмотримся. Надоест еще.
Лилия и всегда-то в глубине души была против этой дурной идеи. Безумие – бросать, что имеешь, рискуя сытостью стольких ртов. Воспитание, однако, не позволяло ей перечить мужу, даже если казалось, будто все тяготы его заморочек выносит она одна.
Лишь бы не расцепились, лишь бы никто не потерялся по дороге! Пойди найди потом ребенка среди множества недружелюбных существ, спешащих, сгорбившись, под проливным дождем.
И вслух перекликать нельзя, только про себя, беззвучно шевеля губами. Не быть видимым, не быть слышимым… Это такая теперь будет жизнь?
Прикосновение к плечу. От неожиданности Лилия чуть не осела наземь под всем, что было на ней навьючено. Рыжий парень, из тутошних, небритый, стоял совсем рядом, и показался ей – с перепугу видимо – очень большим. Сутулясь, поднял воротник суконной куртки, на локтях которой Лилии почему-то запомнились кожаные нашивки, прихваченные швом через край. Темные очки, очевидно, позволяли ему смотреть сквозь их немудреную отводку.
– Мэм, это не ваш ребенок там зазевался?
Лилия, ахнув, метнулась с поребрику, где Ландыш глазела на прохожих, разинув рот и незаметно для себя выпустив ладонь брата. И то сказать, где ей прежде было увидеть столько разных странных лиц? Вот это, например: приснится в кошмаре – вскинешься в холодном поту. Мощные челюсти, обвисшие брыла, хрящевые наросты на коже, величиной с кукурузное зерно, и серые бельма без зрачков. Так и чудится: подойдет и всю тебя выпьет. Оно в сером кожистом плаще и в зеленом платье. Нешто женского полу? Мимо, мимо иди!
Она и прошла мимо, только на рыжего парня приподняла верхнюю губу. А зубищщи-то!
– Бедфффорд? Я вижжу вассс чащщще, чем хотелосссь бы.
– Ну, мэм, мы же все еще выясняем, кто из нас лучше кидается камнями?
Рыжий ухмыльнулся, но как-то нервно, и сделал шаг с тротуара по направлению к дракси. Пелена дождя тут же скрыла его. Лилия дернула Ландыш за руку, суля растяпе выволочку. Страшно подумать: а потерялась бы?

* * *

Лейтенант Баффин вызвал нас с моим новым шеф-напарником, посмотрел на нас, пожевал свое бесконечное «ээээ».
– Хозяйственники приглашают нас поучаствовать в одном деле. Разматывали банальное дело о растратах в бюджетном учреждении, а нашли какой-то теоретически невозможный труп. Говорят, без наших специалистов им не обойтись. Съездите, хоть посмотрите.
Мы послушно поднялись. Мой теперешний был бледный безусый новичок, которому все это не нравилось, и он считал дни, когда он смог бы, наконец, оставить обязательную службу и заняться каким-нибудь серьезным и денежным гражданским делом. Стать, например, адвокатом или стоматологом. Наша с Рохлей традиция обсуждать за пивом жизнь и работу с ним не прижилась, так что ничего личного я про него не знал. Я говорил ему, что собираюсь сделать, и отчитывался в том, что сделано. Он давал мне разрешение исполнять. Все.
Мы прибыли на место и оказались во дворе посреди суеты. Две тетки из Детского отдела сажали воспитанников в спецдракси с зарешеченными окнами: вид у них был такой, словно они одни тут заняты делом. Будущие уголовники очень сильно косили налево, и я подумал еще: интересно, сколько-то из них доедут до новых мест, а сколько сбегут по дороге?
Был тут и Отдел по борьбе с хозяйственными хищениями: эти грузили в свое дракси бухгалтерскую и инженерную документацию. Не без удивления, но с радостью я узрел среди них Дерека Бедфорда. Сделав несколько перемещений, надеюсь – изящных, я оказался с ним рядом.
– Привет, – сказал я ему, – давно не виделись. Что тут у тебя?
Он кивнул на директрису, стоящую поодаль с сардонической усмешкой в складках брыл.
– Неужели баньши? – шепотом осведомился я. – Настоящая?
– Ну, должны же и баньши чем-то заниматься в промежутках между плачами, ты согласен? Что ты знаешь о баньши?
Я выразился в том смысле, что рад бы и вовсе ничего не знать, и как можно дольше.
– Здание развалилось потому, что умер их брауни. Домовые духи развоплощаются, если в доме никто не ночует. Брауни был в сфере влияния феи смерти. Предполагается причинение насильственной смерти с помощью магии.
– Может, – предположил я, глядя на мощные брыла, – она его съела?
– Феи смерти едят только яблоки.
– Ты узнавал что ли?
Вопрос остался без ответа. Уже припаркованным во дворе дракси пришлось потесниться для того, чтобы посадить мелкого, но нервозного дракона прессы. Вывалившийся оттуда оператор пошел снимать все подряд – а тут было чем впечатлить добропорядочную публику, работный дом разваливался на глазах! – за ним появился белобрысый эльф, которого я уже видел когда-то. Появился и направился к нам.
Журналист скандальной хроники Альбин, собственной персоной. Муха к трупу, чтоб не сказать сильнее.
– Простите, – сказал я. – Пока ведется следствие, никаких комментариев мы делать не можем. Не рано ли вы?
– Мне нет нужды в ваших комментариях, тролль. Мне нужна только картинка, а комментарии я и свои сочиню.
Знаю я его комментарии. Одно лишь «разворовали», сдобренное рефреном «как всегда».
В общем, я остался дуться, а эльф тем временем подошел к Дереку, и они даже руки друг дружке пожали, и стали рядом, и о чем-то вполголоса разговаривали.
Транспорт с детишками взлетел, во дворе сразу стало ощутимо просторнее. Теперь мы, Отдел магических преступлений, могли работать беспрепятственно, рискуя разве что поймать на голову балку перекрытия.
– Реннарт, – окликнул меня Рохля, – ты бывал когда-нибудь в опере?
Я обиделся. «Как тролль в опере» – это грозило стать новой идиомой.
– Нет, я больше по гоблин-боксу. Мэм, – обратился я к баньши, – я вынужден просить вас проехать с нами. Мы должны задать вам несколько вопросов в официальной обстановке.
– Я очень быстро выйду от вас, – сказала она как будто мне, но я почему-то не обольстился честью, – и тогда, аудитор Бедфорд, вы опять окажетесь с кучей бездоказательных претензий.
Нам часто приходится выслушивать подобные угрозы. И к нашему начальству они пытаются апеллировать, и к прессе, и к общественному мнению.
– Я никогда, – сказал Дерек, окаменевши небритой челюстью, – не оформлял дело на заведомо невиновного. Но сейчас претензии к вам не у меня, а у магического отдела. Вам для кармы хватит неумышленного убийства, или вы могли бы зайти еще дальше?
– Неумышленное убийство? Вам придется это доказывать.
– Полагаю, мэм, это вам придется доказывать неумышленность. Буду искренне рад, если вам это удастся.
– То есть, вы хотите обвинить меня в том, что я удушила беднягу брауни?
– Зачем же непременно «удушила»? Вы, мэм, располагаете более элегантным средством причинять смерть.
– Не могу поверить, – сказала она с ноткой почти человеческой усталости. – Не может быть, чтобы чиновник вашей квалификацией не знал примитивнейшей матчасти. Баньши не располагает своим голосом, но голос располагает баньши.
– Баньши – бессмертное существо, не так ли? – а эльф стоял рядом и внимательно слушал, и у меня сложилось мнение, будто бы он знает о деле больше, чем я вправе ожидать.
– Город полон бессмертных рас. Бедняга брауни вон тоже был теоретически бессмертен, но ему это не помогло.
– Но баньши бессмертными не рождаются, – Дерек взглянул на нее так, будто карандашом в ее сторону ткнул. – Что-то должно случиться, чтобы женщина любой расы превратилась в баньши, причем этому «чему-то» ни медицина, ни юриспруденция точного определения не дают. Магической психиатрии процесс становления баньши также не подлежит: это не болезнь, а переход в иную фазу существования. Совершенно новая личность. А корни старой личности – их не сыскать. Архивы столько не живут, да и архивариусы тоже.
Она промолчала. Все эти стрелы, совершенно очевидно, были в цель. Точнее, не стрелы, а дротики – Дерек, как при игре в дартс, поразил все сектора. Ему оставался только один бросок, и не было сомнений, что он попадет в «бычий глаз».
Я совершенно случайно бросил взгляд на эльфа и понял, что тот в курсе всего, что сейчас прозвучит.
– Вы владеете своим голосом, мэм. Вы пели в опере во времена, которые помнят только бессмертные меломаны. Помнят, и, что немаловажно – готовы свидетельствовать. Я не представляю, что случилось в вашей жизни, отчего вы сменили ту личность на эту, более того, если бы я знал, возможно, я бы вам по-человечески сочувствовал.
– Что-что, – жвала сложились в ироническую улыбку. – Мужчина, короткоживущий, разве поймет? Бессмертная жизнь такая длинная, зрителям надоедают старые дивы, критика их забывает. Романы, слезы, наркотики – все это убивает душу в голосе. Ты превращаешься в механизм, который поет так же хорошо, как прежде – но им этого мало. Что бы ты ни делал – ты обязан возбуждать интерес. Меня настигла творческая смерть, но я начала другую жизнь. Заново. Я поднялась, я теперь бессмертна, и это предмет моего самоуважения…
– Но голос не умер, – продолжил за нее Дерек. – Он жил сам по себе, внутри вас, звучал в голове, наполнял вас и переполнял. Вокруг вас сформировалось «облако смерти», исподволь влиявшее на все, что попадало в сферу вашего внутреннего монолога. Брауни пробыл в нем достаточно долго. Детям повезло больше, они вырастали и покидали ваше заведение. А слабенькие умирали, так?
– Это везде так.
– Мэм, – вмешался я, – все, что вы скажете, может быть использовано против вас.
– Погоди, Рен. Я не могу сказать, что причиной убийства стали корысть или неосторожность. Ваш голос не умер сам и медленно отравлял пространство концентратом отчаяния и безнадежности. Мэм, едва ли вы вернетесь на ваше прежнее место: скорее всего, ближайшие несколько лет вы будете обследоваться в отделении магической психопатологии. Вы не можете находиться в постоянном контакте с детьми. Таков закон.
Я проводил баньши в салон служебного дракси и отправил ее в участок, а мой нынешний шеф-напарник взялся ее сопроводить. В конце концов, это его дело – оформлять бумаги. Рохля тем временем что-то пометил в блокноте, и вид у него сделался такой, словно он снял с плеч еще одно важное дело.
– А кстати, Рен, тебе тут передавали привет и зазывали на чай с печеньем.

* * *

Я вышел из стеклянных распашных дверей участка и задрал голову, соображая, будет ли дождь. И идти ли пить пиво. Маленький дракон-частник, места на четыре, не больше, плюхнулся наземь у самого тротуара, и я едва успел отскочить, чтобы не быть обрызганным. Впрочем, если и вскипел во мне гнев, то мигом остыл, стоило мелькнуть в глубине салона ухмыляющейся рохлиной физиономии.
– Тысячу лет тебя не видел. Как ты? Где нынче?… ну, ты понял, кто.
– Садись, – вместо ответа велел он. – Там расскажу. По дороге, и дома, если согласишься погостевать.
И верно, туча над головой набрякла весьма нелюбезная. Может, даже и с градом. Я поспешно нырнул в салон, моргая и пытаясь в сумраке рассмотреть своего бывшего шефа-напарника. Куртка та же, зеленая, с заплатками, и грива. Рыжая. Глаза… глаза повеселели, блестят.
– Заедем только, заберем одного человека.
Я степенно кивнул. Дракона нанял он, значит, летим, куда хозяин скажет.
Дракон оказался молодой, резвый, но не слишком аккуратный. Внутренности мои клубком катались, пока он не приземлился подле Юридической Академии. Дождь лютовал вовсю, потоки струились по стенам, колоннам и парадной лестнице из черного гранита, одевая в перламутр и само здание, и львов по его бокам. Я порадовался краткой неподвижности, и тому еще, что мне не надо наружу. Дерек откинул дверцу, высунулся и призывно махнул рукой.
Видимо, нас уже ожидали в портике. Быстрые каблучки процокали вниз, и, прикрывая голову портфелем, в салон запрыгнула совершенно мокрая румяная юная дева. Они весело поцеловались.
– Уф! Господин Реннарт, вы ведь меня узнаете?
– Я знал бутон, – церемонно произнес я, ожидая, пока помада неторопливо удалялась носовым платком. – Теперь я вижу прекрасный цветок. Решили учиться на юриста, мисс Пек? Очень смело с вашей стороны записаться на официальные слушания.
– Да не то, чтобы очень, – она бросила Дереку взгляд, как яркий мячик.
– У нее, – снисходительно объяснил Рохля, – теперь другая фамилия.

30.10.07

День Полыни

повесть

Накануне всем сотрудникам Управления пришлось задержаться дотемна: новость пришла поздно и была того свойства, что крайне секретны сами по себе, но требуют, чтобы их обязательно довели до сведения ответственных лиц. Наши лица понимали это как никакие другие, а потому сидели смирно на составленных рядами стульях, не роптали, а только время от времени переменяли ноги, когда одна уставала, положенная поверх другой. Начальник лейтенант Баффин, пыхтя и пфекая, и шевеля бакенбардами от усердия и ответственности, объяснял, каким именно образом мы ничего не должны делать.
Собственно, для описания ситуации в целом достаточно было бы двух слов – «день Полыни», а остальное время все мы, сидящие тут, заняли составлением мысленных списков: кому сказать. К таким вещам лучше готовиться заранее, все это понимают, а потому Правительство объявляет Полынь внезапно, чтобы свести утечку к минимуму и не позволить воспользоваться ею кому не надо. Каждый из нас – даже из нас, призванных обеспечить Полынь в том смысле, чтобы ей не мешать! – дыра, откуда просачиваются сведения. У каждого из нас есть родственники и друзья, которых нам захочется предупредить: это в природе человеческой. И нечеловеческой тоже: в полиции полно троллей.
Закончив инструктаж так скоро, как только смог, Баффин собрал портфельчик и прямо со ступенек прыгнул в салон припаркованного у заднего двора семейного дракобиля. Сквозь стеклянные двери участка я разглядел в салоне его жену с саквояжем на коленях, дочек-двойняшек нежного возраста, не видевших предыдущей Полыни, и сына-подростка с бледным длинным лицом, который еще слишком молод, чтобы помнить ту, предыдущую.
К вечеру похолодало, лужицы схватило ледком, асфальт проморозило. Проспект Майского Танца был пустынен, как никогда в этот час, витрины забраны ставнями и снабжены ночными чарами «чур, я подворотня», редкое окно светилось в жилых верхних этажах. Все равно не поможет.
Только феи-фонарщики трепетали прозрачными крылышками, танцуя вкруг городских фонарей и роняя в стеклянные шары голубоватые искры. Проспект уходил вдаль, хрупкий, холодный и серебристо-голубой, и выглядел как бесконечное отражение в паре зеркал, стоящих друг против друга. Фонарщиков никто не предупредил. Бессмысленно – они и живут-то день. Что им грозит, кроме злых детей с рогатками?
На всякий случай я убедился, что кабачок Диннема закрыт. Это не первая Полынь на нашей памяти: у всякого тролля под гнездом отрыта на такой случай яма-укрытие, в которой наш здравомыслящий брат пережидает худшее под грохот падающей мебели и звон бьющегося наверху стекла. За себя я тоже не беспокоился. Во всяком случае, не слишком. Мы не были бы долгоживущей расой, когда бы не умели так или иначе пережидать Полынь.
Я встряхнулся и свистнул дракси. Прилетел словоохотливый подросток, который, пока мы летели до места, рассказал про маму с папой, про их пещеру в холмах, про брата, что служит в армии… Я предупредил его, чтобы завтра носу из гнезда не высовывал. А он отвез меня к Дереку и Мардж.
Полынь такая штука, к ней лучше быть готовым. Они не знали. Дерек завтра собирался на службу в свой аудиторский отдел, Мардж – в Юридическую Академию, учиться. «В целях максимальной эффективности» Полынь не является официальным выходным днем. Правда, и прогул за таковой не засчитывается.
Полынь – день, когда любые преступления против личности остаются безнаказанными. Правительство с незапамятных времен использует Полынь как клапан, чтобы выпустить пар социальной напряженности. День дозволенного насилия, небольшой управляемый катарсис якобы гарантирует общество от революций.
– Ну, – спросил Дерек, теребя рыжую косичку, связанную черной лентой, – и каков нынче прогноз?
– Заводские окраины активны. Орки пьют и бузят. В сущности, Полыни следовало ожидать с недели на неделю.
Марджори слушала нас, подпирая спиной косяк и прикрыв глаза. Эльфийская кровь горела в ней, как свеча: свет сочился сквозь тонкую кожу, как сквозь бумагу в игрушечном фонаре. Сколько я видел эльфов, все они холодны: жизнь их длинна, и ничто их не удивляет. Видимо, страстность и неизъяснимая прелесть достались Мардж от человеческой матери, чья теплая кровь растопила эльфийский лед. Метисы этих рас всегда необыкновенно красивы, хотя эльфы традиционно не признают за ними ни родства, ни права наследования, и относятся к ним, как к грязи. Ребенок на стороне – преступление против чистоты рода. «Эльф» означает «презрение».
Эта ее красота – дурная услуга в Полыни. Эльфу в Полынь на улице верная смерть.
– Прошлая Полынь была ведь лет пятнадцать назад? Я ее совсем не помню.
– И радуйся этому, малыш. Я помню, – Дерек передернул плечами. – Мне было четырнадцать.
Я тоже помню Полынь. Каждую на своем веку, хотя в целом все они похожи. Тролля в возрасте слегка за полторы сотни Дни Полыни учат смирению.
– Есть ли подвал у вашего домовладельца? И если да, сколько там ожидается народу? Право, я даже не знаю, стоит ли вам идти в Убежище. Вам лучше знать своих соседей. Вы ведь не включали громкую музыку по ночам? Потому что если да – у них есть серьезный повод отыграться.
Это я шучу. У любого в День Разрешенного Безумия найдется повод, взгляни он на лицо Мардж. Женщины от зависти, мужчины – от вожделения, все вместе – из-за капли этой ненавистной крови «лучших». На сутки мир сойдет с ума, а после стыдливо и потихоньку вольется в прежнее русло, оставив горький привкус в памяти тех, кто выжил. Я видел. Я знаю.
– На улицу не ходите. Правда, это не гарантирует, что улица не придет к вам. Больше нужного не паникуйте. Сидите тихо, имейте запасный выход.
– У меня всегда есть выход, – напомнила мне Мардж. – Достаточно сделать несколько шагов, чтобы исчезнуть. Я не жертва, Реннарт. Я могу позаботиться о себе, и даже о ком-то другом. Я дорогого стою.
– Не сомневаюсь, – вежливо сказал ее муж.
Они так и познакомились пару лет назад: Мардж водила подростковую банду, а Дерек – полицейский инспектор по прозвищу Рохля – ее ловил по долгу службы. Поймал и удержал каким-то чудом, а после от всех прятал, потому что волшебная способность юной леди рассыпаться разноцветными искрами, сделав всего несколько шагов, со всем, что держит в руках, интересовала буквально всех, от криминальных структур до силовых ведомств. Ничего хорошего от этого интереса Марджори, само собой, ждать не приходилось.
Вроде бы сидим, тихо беседуем, а как подскочили от вежливого стука в дверь! Два часа до Полыни, рано еще бояться.
– Ждете кого-то?
Дерек молча покачал головой, жестом отодвинул нас в глубину гостиной, в которой Марджори была как роза, воткнутая в пивную жестянку, и пошел отворять.
Вошли несколько эльфов, все светловолосые, в темных гражданских костюмах, двубортных, в тонкую полоску. А вот лица на них были форменные, с поджатыми губами.
– Добрый день, – обратился главный, как бы и не к нам, а в воздух. Они всегда так разговаривают с низшими расами. – Все присутствующие поедут с нами.
– Э?…
– Но…
– Прошу меня извинить, возражения не принимаются.
– В чем, собственно, дело? – рыкнул Дерек, который ненавидел решать две проблемы одновременно.
– Руководство Дома проинформирует вас обо всем, что сочтет нужным.
Двое подошли ко мне, деликатные, как напоминание. Один взял Мардж за руку повыше локтя. В исполнении эльфа этот жест смотрелся почти куртуазно, однако все мы тут офицеры полиции, кто бывшие, а кто и действующие: мы знаем эту стальную хватку. А вот знают ли они, с кем имеют дело? Мардж стрельнула глазами: видимо, подумала о том же, но подошел второй, взял ее под второй локоть, вместе они приподняли ее, как манекен, и аккуратно вынесли на лестницу. Знают. Рохля вздохнул и пошел сам.
Ну не драться же с ними! Кое-кто, я слыхал, пробовали, им не понравилось. Они сказали «все», я и потянулся следом. А на кого Дереку еще рассчитывать? К тому же мне стало интересно.
Едва ли это личное. Дерек никогда не ссорился с Великими Домами. Иначе я бы знал. Что же касается Марджори Пек, никто из Домов не признавал ее своей.
Вдоль улицы лежал, ожидая нас, дракон-«лимузин», в полированной зеркальной броне, с просторным жлобским салоном, обитым изнутри белой шелковистой шерстью. Я даже заподозрил – единорожьей, но это вряд ли. Такого просто быть не может. Имитация, качественная синтетика. Скрипнула подо мной, когда я сел, да так громко скрипнула, что вся бригада оглянулась на меня с осуждением. Верите ли, почувствовал себя не в своей тарелке и обозлился – фига ли!
Эльфы похищают меня в канун Полыни! Может, это хорошо?

* * *

Выгружали нас на частной посадочной площадке: замощенной булыжниками и хорошо освещенной, обсаженной по кругу стеной белого шиповника. С одной стороны высилась темная внешняя стена поместья-крепости, парк наступал на нее, как прибой, верхушки деревьев в свете прожекторов казались чем-то вроде пенных барашков, и даже шелестели так же, словно набегая на песок. Дорожка гравия вела вглубь, к громаде дома-замка.
Там была низовая подсветка: башня парила в конусе лучей, уходя шпилем и флагштоком в брюхатые фиолетовые тучи. Небо казалось еще тяжелее оттого, что в него упирался свет. Я узнал очертания, хотя прежде смотрел на эту башню только издали, а спецэффекты искажали ее. Нас привезли в Дом Шиповник.
Встречали нас немного приветливее, нежели похищали. Для Марджори подали паланкин, тщательно проследив, чтобы сама она не ступила и шагу.
Народу тут было немного, но это вовсе не значило, будто мы гуляем тут без пригляда. Служители Дома, одетые одинаково, передавали нас по цепочке, сообщаясь друг с другом через раковины, и вскорости мы приблизились к порталу, подсвеченному изнутри и исторгающему в морозную ночь клубы пара. А потом он поглотил нас.
Испытывал ли я страх? Да ничуть. Чем бы ни кончилась эта непонятная история, я присутствовал в ней исключительно за компанию.
Нас принял просторный и достаточно безликий вестибюль: стеклянные поверхности с витражными вставками, заключенные в алюминий и темное дерево. Я никогда не разбирался в предметах роскоши, предпочитая, если приходилось, доверять мнению экспертов-специалистов, но сейчас предметная область почему-то казалась мне важной. У эльфов особенные отношения с вещами. Такое впечатление, будто они считают вещи наделенными душой. Или даже так: некоторые вещи в их понимании наделены душой и потому заслуживают особенного отношения. Излишне говорить, что эльфы стараются окружать себя именно такими вещами. Очень хорошо это описано в новелле «Мастер Финней и кофейная чашка».
На витражах был герб Дома: выложенный матовым стеклом цветок шиповника, а веточка с листьями – из темного стекла. А еще тут был механический лифт, на котором всю нашу компанию подняли на самый верх. На одном из промежуточных этажей нас остановили: кто-то вызвал лифт, но наш сопровождающий, выступив вперед, махнул ладонью у того перед носом. Тот торопливо отступил, и мы поехали дальше.
На самом верху нам дозволили выйти. Стальные двери лифта сомкнулись у нас за спиной, а мы оказались на застекленной галерее, венчавшей башню Дома. Я не стал смотреть вперед, в темноту и бездну, я плохо переношу высоту. Под ногами стелилась зеленая ковровая дорожка, чуть изгибаясь, чтобы повторять форму кольцевого коридора. Вдоль стеклянной стены – поручень из черного дуба и из такого же дерева плинтус вдоль другой стены, в которой двери. Всюду в кадках цветущие розовые кусты, накрытые стеклянными колпаками. Под ними микроклимат: температура, влажность. Только белые розы.
Как только мы ступили на дорожку, часы пробили одиннадцать. Странный это был звук: я еще подумал, что вот они, эльфы, существуют рядом, владеют собственностью, царят в шоу-бизнесе, заседают в Палате Лордов – а я ничего о них не знаю. Каждый удар был как серебряная капля в хрустальный пруд, каждый повисал в воздухе протяжным и призрачным музыкальным послевкусием, расходящимся кругами, и разрушал его лишь последующий удар. Я даже не сразу понял, что это часы.
Нас повели налево. Очередной функционер Дома уже ожидал нас, стоя у высоких дверей строгой формы и положа руку на бронзовую ручку.
– Милорд Кассиас ждет вас.
Милорд Кассиас не из тех, кого позволительно заставлять ждать. Глава Дома Шиповник, член Палаты лордов. Старейший. Я сглотнул, и нас впустили. А Марджори внесли.
Никогда не видел живого Старейшего, разве только в Новостях, а Новости не в счет. Никогда не знаешь, где там явь, а где чары. Может, и нет никакой Палаты Лордов, а только сплошной морок телевизионщиков. Но теперь, перешагнув порог, я поверил – все правда.
В кабинете Главы Дома было темно, только лампа с бахромчатым абажуром низко спускалась над круглым столом. Хрусткая белая скатерть и маленькая чашечка с кофе на ней. Массивная темная мебель. Камин. Гравюры на стенах.
Сам милорд выглядел частью интерьера. У него было твердое лицо, из тех, какие называют ястребиными, чуть желтоватое от возраста, и седые, аккуратно подстриженные волосы. Блекло-голубые глаза. Гордая осанка существа, единственного в своем роде: судя по ней, ее обладатель умел чеканить и шаги, и слова. На нем был мягкий домашний жакет из тартана родовых цветов: зеленый и бурый, с тонкой белой полосой, подвязанный поясом, и кремовая водолазка под ним. Взгляд его задержался на Марджори, единственной, кто осталась при нем сидеть, и в этом взгляде я не нашел неприязни.
Едва ли они привезли нас сюда, чтобы подождать часок, а потом спокойно и безнаказанно оторвать нам головы.
– Прошу извинить меня за нелюбезность, – произнес милорд Кассиас, подтверждая все мои соображения насчет его манеры. – Все мы знаем, что завтра – Полынь. У меня, к сожалению, не было времени вести переговоры обычным путем. Хотите пить? Нет-нет, это всего лишь ключевая вода.
– Да, пожалуйста, – сказала Мардж.
И я опять был изумлен. Казалось бы, к их услугам любые чары: щелкни пальцами, и графин сам приплывет тебе в руку. Уж эти-то точно поставлены на поток, и домохозяйки покупают их ради удобства и чтобы не хуже других. Милорд Кассиас сам прошел к холодному бару, открыл его, достал графин и бокал, и налил Марджори воды, такой холодной, что от прикосновения его руки на запотевшем стекле остался след.
Я понял. Это была такая форма роскоши – прикасаться к вещам. Ощущать их текстуру, температуру, вес. Бока. Грани. Бархатистость бархата, шелковистость шелка. Милорд Кассиас двигался так, словно каждый день играл в теннис. И судя по вышколенности персонала, рука у него была железная.
Он вежливо подождал, пока Марджори пригубила.
– В этом доме, – сказал он, – сегодня пропал один из младших родственников. Отпрыск младшей ветви. Я хочу, чтобы вы нашли его, охраняли и вернули сюда целого и невредимого вне зависимости от причины его исчезновения. Я нанимаю вас.
Рохля посмотрел на милорда ошалело, и невоспитанно почесал челюсть:
– Мы даже не полиция. Ну, не все.
– Завтра никто не полиция.
– Простите, милорд, – вмешался я. – Вы сказали – нанимаете нас. Но найм предполагает взаимный интерес. Не могу представить, что заставило бы меня выйти на улицу в Полынь.
– Я, разумеется, подумал об этом. Когда вы вернете мне дитя Шиповника, вы получите обратно вот эту милую молодую даму. Уверен, для нее не составит особого труда провести какие-то сутки в роскоши, не поднимаясь с удобного дивана.
– Как насчет ее достоинства? – очень выразительно и тихо промолвил Дерек Бедфорд.
Милорд Кассиас поднял брови, будто удивился, что нам известно такое слово.
– Эльфы никогда… – он выделил голосом это вот «никогда», словно всю жизнь выступал на сцене. Впрочем, он выступал в Парламенте. -…Не посягают на физическое достоинство даже тех, кого называют врагами. Мне кажется, и вы, и она, и даже мистер Реннарт пойдете мне навстречу. Для меня действительно загадка, куда пропал мальчик. Я полон беспокойства. У нас не так много младших родственников, чтобы мы могли позволить себе терять их. И не забывайте, завтра – этот день.
Дерек замолчал, и я понял, о чем он думает. Через полчаса начнется чертова Полынь, и трудно представить себе место надежнее, чем эльфийская твердыня, стоящая как утес посреди бушующего города. Ради того, чтобы они укрыли Мардж, он мог и рискнуть.
– Я понял, – сказал он. – Но почему вы выбрали именно нас?
– Мне вас порекомендовали.
Милорд не сделал ни одного жеста, но в глубине комнаты отворилась дверь – помещения в Башне были, видимо, вложены друг в дружку, как матрешки. Оттуда ударил сноп света, а на нем обрисовался силуэт, очевидно, еще одного эльфа. Мы оба узнали его.
– Мистер Альбин?
Журналист поклонился, приветствуя нас. Он был, как обычно, в голубых джинсах, в рубашке с закатанными рукавами, и с волосами, связанными в хвост, и выглядел дико в этой благообразной гостиной. Я только сейчас сообразил, что никогда не видел на нем тартана.
– Милорд прислушался к моему слову, – признался он. – Это я рассказал ему историю о «Стреле, что могла убить, но не хотела».
– Спасибо, – сказал Дерек без особой сердечности.
– Не за что. Я пойду с вами.
Мы вытаращились на него оба.
– Это ваш сын? – догадался я. – Я просто не знал, что вы Шиповник, вы не носите тартана…
– Я не Шиповник, – журналист неловко глянул в сторону патрона, – хотя Дом милорда предоставил мне кров. И пропавший мальчик со мною не в родстве. Это не мой сын. Но это – мой репортаж. – И что такого особенного было в той стреле?
Вот тут я ему мысленно возразил. Дерек Бедфорд, первый снайпер Отделения, державший на прицеле Марджори Пек, избегнул бы очень многих проблем, когда бы исполнил приказ пристрелить ее при попытке к бегству. Другой сказал бы, что у него нет выбора, и очень жаль… Рохля промазал. Он правильно понимает честь.
– Мне нужны исполнители, которым я смогу доверять, – сказал милорд Кассиас. – Я не знаю, кто похитил Люция, и с какой целью это было сделано, но никто не поможет ему в Полынь по долгу службы. Вы не являетесь членами Дома Шиповник, стало быть, не вовлечены в его внутренние интриги, в каковых исчезновение мальчика могло бы играть какую-то роль. Мне, насколько я понимаю, удалось заинтересовать вас в том, чтобы доставить его назад в целости и сохранности в кратчайшие сроки. А стрела… – это был первый раз, когда он изменил манере выговаривать тяжеловесно-округлую фразу, -…она убедила меня в том, что есть вещи, которые вы не сделаете ради выгоды. Если вы найдете Люция, вы не попытаетесь использовать его по своему усмотрению. Это вопрос наличия морали. У кого-то есть. У кого-то нет.
– А если мне это просто-напросто не удастся? Это Полынь!
– В таком случае в моих силах сделать так, что вы никогда не увидите вашу леди, – просто сказал лорд Шиповник. – У нас мало времени.
– Хорошо, – голосом, в котором не было абсолютно ничего хорошего, согласился Дерек. – Идет. Кому я тут могу задать вопросы насчет мальчика… Люция?
– Миссис Флиббертиджиббет, управительница, с радостью поможет вам. Бартонс, – дверь в галерею отворилась, давешний служитель поклонился с порога, – доставит вас к ней. А сейчас разрешите проститься с вами на сутки.
Мы уходили, а он остался под абажуром лампы, сидя в кресле прямо и пригубливая из крохотной чашечки. Дверь закрылась за нашими спинами. Не на чары, а на добрый стальной замок. * * *
Помимо прочих доблестей полицейский обязан уметь выговорить любое самое заковыристое имя. Взаимная вежливость и терпимость – основа нашего общества. Экономка с лицом прекрасной рыбы – не спрашивайте меня, как это! – встретилась с нами в помещении, напоминающем бар-буфет, но выпить не предложила. В преддверии Полыни, хотя ее и объявят еще через четверть часа, все в Доме Шиповник убиралось, опечатывалось и запиралось на замок. Похоже, они все уединятся и даже есть не будут. Останется только охрана на стенах, а остальные… Остальные будут в руках того, кто командует охраной: так я подумал, но вслух, разумеется, не сказал. Если милорд Кассиас знаток в области морали, то это его собачье дело. Убедившись, что язык Рохли справился с ее имечком, госпожа управительница в знак ответной вежливости разрешила называть себя просто Джиббет, и терпеливо ждала наших вопросов, сцепив руки на уровне талии.
– Когда пропал мальчик?
– Ему относили пятичасовой чай в комнату, и мистер Люций его выпил. Но к ужину семья милорда собирается вся в Синей столовой. Тогда его и хватились.
– Когда вы хватились его, было уже известно, что завтра – Полынь, мэм?
– Официально об этом до сих пор не известно.
– Простите.
Действительно, глупый вопрос. Милорд Кассиас из тех, кто решает, когда Полыни быть: уж о своем-то доме он позаботится.
– Скажем иначе. Люций знал, что завтра особый день?
– Лично я не говорила ему, но ничто не мешало мистеру Люцию узнать от других.
Мааать! Таково-то оно – эльфов допрашивать!
– Но вы, мэм, к этому времени уже знали?
– Да, я узнала одна из первых. В мои обязанности вменяется подготовка Дома к катаклизмам и общественным возмущениям.
Уф. Шерсти клок, правда, небольшой.
– Простите, мэм, а вы уверены, что он вообще пропал?
Миссис Джиббет поджала тонкие губы.
– Его нет в доме. Я первым делом опросила Дом, а Дом мне не солжет. Или вы сомневаетесь в моей компетенции?
Пришлось заверить ее, что не сомневаемся. Мы должны были покинуть этот заколдованный замок до полуночи, как три Золушки, если не хотим, чтобы все наши планы прискорбным образом обратились в тыквенное пюре. В полночь они перекроют даже мышиные норы, если они тут есть. Приходилось скоренько придумывать, как коротко спросить о главном.
– Кому он может быть нужен? Какую ценность он представляет?
– Да кому угодно, кто нуждается в средстве давления на Дом. Младший отпрыск есть высшая ценность Дома, Старейший отвечает за него лично. Милорд Кассиас очень заботился о Люции. Если Люций попадет к Плющам, или, например, к Боярышнику, они смогут добиваться от милорда уступок в Парламенте.
– Они могут убить его, – устало сказал Дерек. – Завтра. Ну, или представить дело так, будто он убит завтра. И не ответить ни перед кем. Вы понимаете?
– Ответить им придется, – возразила миссис Джиббет. – Не перед писаным законом, так перед законом пролитой крови. Это не последняя Полынь, да для возмездия Полынь и не нужна.
– И еще одно, последнее. Какова натура у Люция?
– Простите, что?
– Характер у мальчика какой? Нрав. Понимаете?
– Какой у него может быть нрав? Ему всего четырнадцать. Но – да, с ним трудно. Ему не нравятся правила.

* * *

Обратно мы шли пешком, улицами предместья и все под гору, и ночь казалась бездонной, холодной и очень тихой. Настоящая ночь никогда не бывает такой. А эта затаила дыхание, или, может, это затаили его мы сами. Фонари, улицы и пар изо рта. У нас есть немного времени: Полынь объявлена и действует, но основной ее контингент пока спит, и узнает все только утром.
– Альбин, – сказал Рохля, – колитесь. Экономка прямо тряслась, чтобы не сказать лишнего, но вы-то не Шиповник.
– Вот именно.
– Но вы эльф и знаете ваши правила. К тому же, если Шиповник давал вам кров, вы могли знать мальчишку. Что он такое – четырнадцатилетний эльф? Что у него у голове, у этого Люция?
– Вы заметили, – подумав, промолвил эльф, – что Полынь всегда приходится на полнолуние? Резонирует со смятением духа.
– Не морочьте нам голову, Альбин. Вы нам должны кое-что: это вы нам все дельце подсудобили. Так что выражайтесь яснее. Вы эльф, и иного способа понять эльфа, у нас нет. Найдись у нас время, я бы наблюдал за вами, делал выводы, потом, может, написал бы книгу, что-то вроде: «Эльфы, какие они: реальность и мифы» Я был бы деликатен. Но времени на деликатность нет.
Улица вилась по склону вниз, наши подметки звонко щелкали по булыжнику. Луна круглым глазом смотрела нам навстречу, заглядывая почему-то снизу. Краткий час, когда все кажется простым.
– Чтобы понимать, надобно понятие. Достаточен ли ваш понятийный аппарат, Бедфорд?
– А вы попытайтесь снизойти к моему. Я не работал с эльфами, но вы-то работали с людьми. Вы журналист. Если поразмыслить, странное занятие для существа, которое опасается запачкать руки. Вы же, насколько я понимаю, не светскую хронику пишете?
– Не светскую, – эхом отозвался Альбин. – Ну, возьмем, к примеру, понятие «ум». Много ли состояний описывает это слово?
– Два. Или он есть, или его нет.
Мы как раз миновали фонарь, и я увидел высокомерную улыбку, скользнувшую по лицу нашего спутника. Кожа его отливала голубым.
– Неумный, – сказал он. – Умный. Умный достаточно, чтобы ума не показывать. Слишком умный, чтобы быть умницей. Умный задним числом. Умный в определенной ситуации. И в неопределенной, когда логически не просчитывается, будешь ли ты умен завтра. Ум, расположенный к долгосрочному планированию. Ум, способный среагировать нестандартно. И так во всем. «Верность», «истина», «любовь» – все раскладывается так же. Понимаете, Бедфорд, у нас много времени.
– И все оно уходит на такие вот измышлизмы?
– Не все так однозначно. В простоте – элегантность, а книга лучше всего читается, написанная черным по белому. Не знаю, обратили ли вы внимание на дизайн Дома Шиповник, но хороший эльфийский вкус склоняется к монохромной гамме.
– То есть, Шиповник, по-вашему, оформлен шикарно?
– Это неправильное слово. Воспитанный эльф никогда так не скажет. Шиповник прекрасен. Видите ли, милорд Кассиас очень стар, а с возрастом с эльфа словно опадает шелуха, обнажая сути и совершенствуя стиль. Стиль очень важен для эльфа. Впрочем, что я вам рассказываю? Ваша жена должна дать вам об этом хотя бы поверхностное понятие, если вы, конечно, внимательны к таким вещам.
Он издевается над нами. Я понял это по мельчайшим оттенкам речи. Может, Рохля тоже понял, но ему было все равно.
– Насколько Люций ценен для главы Дома?
– Люций – самая большая драгоценность Шиповника.
– Вот как?
– Это ребенок, – мы снова прошли мимо фонаря, но на этот раз Альбин не улыбался. – У эльфов очень мало детей. Философы выводят закономерность между продолжительностью жизни и способностью к репродукции, но, может быть, тут есть еще какие-то причины: проклятия или вырождение генома… Есть некая мистическая связь между Младшим и Старшим Дома. Младший принадлежит Старшему в значительно большей степени, чем своим биологическим родителям. Старший прежде всех других заботится о Младшем, и Младший имеет преимущества перед остальными.
– Это не может не портить характер прочих членов Дома, когда-то бывших Младшими, но потерявшими статус, да?
– Вы ничего не знаете о характере эльфа, выросшего в Доме, Бедфорд.
– Зато я надеюсь, вы мне расскажете… Альбин. Что значит – «заботиться» в эльфийском понимании этого слова?
– Это прежде всего образование. Вы не в курсе, но среди Домов идет настоящая грызня за самых лучших преподавателей. Это не средняя школа, где учитель – ведро, а ученик – графин с узким горлышком. Что ведро выплеснет на бегу, что еще попадет в графин – то и ладно, то и образование: всеобщее бесплатное, гарантированное законом. Музыка, пластика движений, художественное мастерство, гуманитарные науки, причем не как они есть на сегодняшний день, а в развитии. История и генеалогия, происхождение видов и психология рас. Риторика.
– Мальчик из хорошей семьи.
– …и боевые искусства. Уверяю вас, Люций в свои четырнадцать отнюдь не беззащитная жертва. Одно из высших, – опять улыбается, – достижений эльфийской культуры: ни один из тех, кто употребляет в разговорной речи слово «отнюдь», не сервирован для внешнего насилия.
– Ну а приятели-сверстники есть у него?
– Я же сказал, у нас мало детей.
– Настолько мало?
– У нас больше Великих Домов, чем тинэйджеров. К тому же это должен быть дружественный Дом.
– Понятно. Мне представляется самолюбивое существо с комплексом исключительности и неумением вписаться в мир, упрямое, капризное и избалованное. Такой если и может существовать, то только в эльфийском замке. По улицам ходить не рекомендуется.
– Никто не любит эльфов, – вздохнул Альбин.
– Троллей тоже никто не любит, – заметил я. – Но нам проще. Мы не считаем, будто должно быть по-другому.
– Так или иначе, положение Младшего меняется, когда он перестает быть Младшим. В этот момент происходит самая тяжелая психологическая ломка. Теперь правила установлены и для тебя. Ты становишься одним из членов Великого Дома. Ты теперь должен подумать, прежде чем сказать. И даже подумать, прежде чем подумать. Теперь ты не можешь быть на каких-то этажах в какое-то время суток. Вообще… где-то ты не можешь быть, где-то не должен открыть рта. На кого-то не смотреть. Эльф – очень одинокое существо.
– Боюсь вас разочаровать, Альбин. Вы высказываете полное незнание натуры смежных рас, если предполагаете, что они так уж от вас отличаются. Жизнь каждого существа – это череда попыток утолить жажду, насытить гложущую пустоту. Мы все смертельно одиноки. Это заставляет нас искать любви.
– Да, но эльфы проводят в этом состоянии намного больше времени. Мы знаем, что даже любовь не поможет.
Мы миновали помойку: кто-то шевелился среди контейнеров, и при нашем приближении затих. Мы прикинулись глухими. Тут было что-то вроде границы. Здесь кончались владения Шиповника, опоясанные благопристойным чистеньким даунтауном. Дальше шла полоса рабочих кварталов и трущоб, отделявшая Ботанический район от делового центра.
– Я вот что думаю, – сказал Дерек. – Поверим экономке в том, что у Шиповника мальчишки нет. Вопрос первый: он жив? Есть кому из Домов прок в его гибели? Может быть, его смерть деморализует Шиповник?
– Вот это навряд ли, – возразил Альбин, и я с ним согласился. – Скорее она мобилизует его! Тот, кто убьет Младшего, получит на свою голову войну, где будет око за око и зуб за зуб.
– А может, кто-то именно этого и добивается?
– Нет. Более всего эльфы хотят сохранения статус-кво. Соперничество между Домами не выходит за рамки Правил. Мы же эльфы. Я имею в виду – известные плясуны на канате. Я бы скорее согласился с тем, что он похищен.
– Никто не может проникнуть в эльфийский Дом без согласия хозяев, – угрюмо заявил Дерек. – Даже в один, а их семнадцать. Как мы их обыщем? Даже действуй мы официально, на основании ордера, все равно пришлось бы пережидать Полынь. Кстати, Альбин, а какой прок иметь на руках мальчика, если не заявить о том, что он у тебя? На каких основаниях ты будешь претендовать на уступки? А заявишь – получишь злопамятных врагов лет на тыщу. Так?
– Совершенно верно.
– Пацан сам сбежал, – убежденно сказал Рохля. – Я помню свои четырнадцать. Это ж величайшее геройство – провести Полынь на улице. Как сейчас помню: камуфляж, армейские ботинки, нож на поясе и второй – под штаниной на голени, пачка заклинаний, купленных в ларьке на деньги, сэкономленные на завтраках. Рюкзак с термосом и бутербродами. Мне впечатлений на всю жизнь, а у матери был инфаркт.
– Ты не рассказывал, – заметил я, чувствуя себя уязвленным. Напарники мы, или кто?
Он сдвинул рыжие брови.
– Поверь мне, Реннарт, это не то, про что хочется потом рассказывать. Если, конечно, не врать.
– Замечательно, – сказал я. – Дерек, ты наш единственный шанс. Ты наш «поводок». Ты помнишь свои четырнадцать: значит, мы, по крайней мере, можем воспользоваться аналогией. Куда бы ты направился первым делом, как только вылез из окна?
– Туда, где что-то происходит.
Не сговариваясь, мы посмотрели в сторону заводских окраин. Днем над тамошними трубами висит тяжелый серый дым, а ночью обычно стоит багровое зарево: многие производства имеют круглосуточный цикл. Те же плавильные и литейные…
Джиббет наотрез отказала Дереку, когда он попросил нам в помощь прядь волос Люция или какой-нибудь предмет из принадлежавших ему. С соответствующим заклятием кто угодно, язвительно сказала она, рано или поздно отыщет мальчика. Нас же нанимали как специалистов, имеющих опыт. Едва ли это мелкое хамство было ее личной инициативой, и она намеренно хотела усложнить нам работу: скорее всего, экономка озвучивала позицию своего милорда, и в чем-то их обоих можно понять. Полынь кончится, а часть, заговоренную на притяжение к целому, можно использовать в своих корыстных целях.
Милорд Кассиас поручал нам это дело, и был выше того, чтобы организовывать нам в помощь еще что-то. Не говоря уже о том, чтобы превысить меру доверия. Они очень строги, эльфы, насчет меры.
Мы втроем представляли собой очень странную компанию.

* * *

Рассматривая из большого окна небо, начинающее сереть, Марджори размышляла, почему они так уж уверены, что она никуда не денется. Ей предоставили комнату, которая, правда, запиралась на ключ, но ведь они в курсе, что замки ее не остановят.
Где-то там происходило что-то настолько страшное, что даже Дерек с Реннартом чувствовали себя неуютно. Мужчины оставили ее в безопасности. Хмм. Похоже, они все в этом уверены. Никто не связывал ее, не отбирал одежду – такая мера пресечения побегов практиковалась в работном доме, где выросла Мардж. И чар никаких она на себе не чувствовала, что, впрочем, не значило, что их нет.
Основой, а может, и причиной ее волшебной особенности исчезать, сделав несколько шагов, был страх, но сейчас Марджори не боялась. Ей не хотелось уходить, пока она не выяснит, как тут у них все устроено. Другой-то возможности не представится. В конце концов, если бы какой-то эльф сделал ребенка не ее человеческой прапрабабушке, а кому следовало, возможно, она, Мардж, жила бы в таком вот замке, знала бы все местные правила, пользовалась бы привилегиями расы и защитой Дома.
Может, этот их Люций прямо сейчас занят тем же самым. Может, это даже случилось в Полынь. Марджори уселась в углу дивана, скинув туфли и подтянув колени к груди. Ох, стрелка на чулке побежала. С чистокровными такого не случается, это все знают.
От неопределенности, далекой тревоги за ушедших и от скуки ей захотелось есть. Нет, они, конечно, могут поститься, сколько хотят, но держать голодом гостью просто невежливо, а в невежливости никакого эльфа не упрекнешь. Они оскорбляют элегантно. Утонченно. Она ведь не ровня им, правда? Пищащему котенку не говорят: подожди до завтра.
– Я не знаю, какие у вас правила, – сказала Мардж, обратив голову к потолку, но подозревая, что Дом ее услышит, – но не сообразил бы кто-нибудь для меня чашечку кофе и пару тостов? Можно без масла.
В ответ хрустально тенькнуло. Дадут поесть, или нет, но услышали – и то хлеб.
Минут через пять дверь отворилась. Мардж напряглась: если бежать – и если принять на веру, что ее способность исчезать тут почему-то не работает! – то лучшего случая не представится. Жаль, что дверь тут раздвижная: за ней не спрячешься и не толкнешь так, чтобы оглушить входящего, если он имел неосторожность прийти один. О, вы и не представляете, сколько штучек подобного рода у полуэльфы, несколько лет водившей детскую банду!
Справедливости ради следует отметить, что поскольку эльфийской крови в Мардж было не больше одной шестнадцатой, математически она едва ли могла претендовать даже на приставку «полу». Но эльфийская кровь концентрированная, и чувствуется во многих поколениях, так что Марджори не слишком морочила себе голову, определяясь с пятой графой.
Дверь приоткрылась на чуть-чуть, словно тот, кто стоял за ней, решался – зайти ли в клетку к опасному животному.
– Я не кусаюсь, – мрачно заявила Мардж.
К ее удивлению перед ней предстала эльфа, на вид еще моложе нее, одетая, несмотря на рань, в длинную юбку из тартана Шиповника и мягкий маленький свитерок, в треугольном вырезе которого лежала каплей какая-то прозрачная драгоценность… Видимо, у них не принято расхаживать по Дому в халате. Черные, коротко остриженные кудряшки, один локон надо лбом выкрашен в синий цвет, личико сердечком: сверху достаточно широкое, чтобы поместились громадные фиолетовые глазищи. Или это они от возбуждения такие громадные? Лицо ее показалось Марджори знакомым, будто в свое время она видела его с сотен рекламных плакатов. Косметическая серия «Фиалковый дождь». Вот только утренние чары еще не наложены: те, что поднимают к вискам уголки глаз, а подбородок делают острее… еще острее, и буквально надувают губки, даже такое вот дитя преображая в «агента зла» или, как минимум, порока. А еще на ней были туфли на каблуках. Это в собственном-то доме?! Ничего себе у них этикет. Может, если так, ну его совсем, благородное происхождение?
– У Джиббет сегодня выходной, – сказала девушка. – Звонок у нее отключен, а остальные сидят по своим комнатам: медитируют, читают или спят. Так сутки и просидят. Постный день! Охрана вся на периметре. Пошли, обчистим буфет, а поедим у меня. До смерти охота поболтать с человеком оттуда, снаружи. Меня Чиной зовут.
– А проблем у тебя не будет, Чина?
– С Домом я договорюсь, если ты об этом.
– А… пост?
Эльфа пренебрежительно отмахнулась.
– Тебе можно, ты гость. Мне тоже можно. Отмажемся, если поймают. И вообще, это только те сидят взаперти и голодают, кто боится, что отравят их, – она сморщила носик.
– Вот как? А ты, стало быть, не боишься?
Чина фыркнула.
– Я ничего не боюсь. Мне слова никто не скажет. Не посмеет.
«А лет-то тебе сколько?» – едва не съязвила Мардж, но удержалась. Вполне ведь могло оказаться и полтораста.
Чина привела ее в утреннее кафе с серыми стенами: вплотную к стеклянной стене тянулась стойка, обе молодые особы устроились возле нее на высоких никелированных табуретах, как сороки на ветке. Того, чем сидят, у обеих девиц эльфийской крови ровно столько, чтобы волновать воображение – ни граммом больше. Сад внизу тонул в тумане, чуть дальше за стеной предместье было подернуто серым дымом.
Где-то там Дерек ищет – и защищает! – мальчишку эльфа. Дурдом!
Какой-то местный эльф опередил их и теперь доил кофейный автомат в ведерный термос.
– Гракх! – окликнула его Чина. – Не сочти за труд, сделай и нам по чашечке.
– Минутку. А тебе разве можно?
– Очень хочется.
– Если половина будет молока – договоримся?
– Ну что с тобой делать? Давай с молоком. И, разумеется, с сахаром.
Если Мардж до сих пор думала, что эльфы все субтильны и тонкокостны, стереотипам ее был нанесен смертельный удар. Гракх, подойдя к их столику, буквально сразил ее и ростом и разворотом плеч. Крутые скулы, горбатый нос, решительный рот – весь его облик дышал мощью. Красивый, черт. И взрослый. Как все виденные до сих пор Шиповники, он был светловолос, но подстрижен коротко. Как все секьюрити, облачен в отутюженный темный костюм в тонкую полоску, под пиджаком – бежевый свитер. Эльф безупречен всегда.
– Как там? – спросила Чина.
– До нас не дошли еще. Пока сражаемся только со сном и ознобом.
– Может, – с надеждой спросило дитя, – обойдется? А?
Гракх покачал головой.
– Дом Мяты тоже думал, что обойдется, и где та Мята? Предместье уже горит. Они обязательно попытаются взять Шиповник.
– У нас есть ты, а потому у них ничего не выйдет. Защитные чары проверил?
– Само собой – отвечаю тебе на то и на другое.
Еще два эльфа в униформе Службы Безопасности Дома прошли через кафе, неся на плечах шестифутовые снайперские луки и вязанки стрел. И, кажется, мечи. Гракх накинул на одно плечо плед из тартана Шиповника, на другое – плечевой ремень термоса, и двинул следом.
– Он кто?
– Гракх – наша главная надежда. Он будет держать Дом.
Восемнадцать эльфийских замков как острова в море ненависти. Возможно, Дерек ошибся, полагая, будто тут так уж безопасно. И если он не ошибся… каково-то там?
Пока Мардж думала эту мысль, такую неповоротливую с недосыпа, Чина, стуча каблучками, выскочила из кафе и скрылась за тем же углом, что и мужчины. Она ничего не сказала, и Мардж в недоумении сползла со своего табурета. Предполагается, что она, Мардж, тоже должна поторопиться?
Упс! Им никто не нужен.
За углом, отпустив вперед своих эльфов и отставив термос, Гракх держал за плечи Чину, прижимая ее к стене, и целовал так отчаянно, будто выпить ее хотел. И судя по всему – она совсем не возражала, чтобы ее выпили, цеплялась за его лацканы, тянулась на цыпочках и всею грудью подавалась вперед. Марджори в растерянности поспешила убраться назад. Красавица провожает героя, и Мардж вовсе не хотелось стать даже случайной свидетельницей бурной случки встояка.
– Я обожаю его, – слабым голосом созналась эльфа, когда вернулась и уже набивала бумажный пакет булочками с корицей. – Любовник он… аххх! Если бы я была роза, я бы все лепестки оборвала на себе, если бы он попросил.
Ага, у нас на улице говорят – наизнанку бы вывернулась. Такие, как Гракх – а и хорош, зараза! – очень даже не прочь попользоваться дурочками с ресницами в палец длиной. Интересно, а жена у него есть? И вот еще: что думает на этот счет милорд Кассиас? С такими-то страстями да без щепотки яда в кофе?! В Полынь?
– У нас не принято есть на людях, – объясняла Чина, закинув покрывалом измятую кровать, к слову сказать, слишком широкую, чтобы служить ложем невинной деве. Предполагалось, что обе они прямо тут устроятся с булочками. – Жевать некрасиво. Завтрак подается в постель, обедают тоже уединенно, и если нет поблизости ресторана с закрытой кабинкой, эльф скорее всего просто пропустит обед… Только ужин проходит в кругу семьи: все собираются в Синей Гостиной, и считается, что это объединяет Дом. Для посторонних быть приглашенными на ужин – большая и особенная честь. Мужчины, особенно молодые, делают себе послабления, сплошь да рядом нарушают ритуал, и старейшины глядят на это сквозь пальцы, но эльфе в присутственном месте дозволены только напитки. Домострррой, а?
Мардж вздохнула. Деве из Дома Шиповник никогда не приходилось, сверкая пятками, удирать по улице вниз, на ходу давясь ворованным пирожком или яблоком. И пуще того, сидя на длинных скамьях в работном доме, греметь по жестяной миске ложкой и злобно зыркать, чья миска полнее.
– Слушай… прошу тебя, не обижайся только. Давай, я дам тебе свою одежду: все, что захочешь. Белье у меня совершенно новое, даже упаковки не надорваны: я никогда не надеваю одни трусики дважды. То, что на тебе, надо уничтожить, оно из города и все кишит сглазом и этими, как их, маленькими… микробами.
Мардж приняла душ, а затем выбрала из щедрого гардероба Чины распашную юбку из тартана Шиповника и свитерок, похожий на тот, что на хозяйке, только поскромнее: не жемчужно-серый, а коричневый. Туфли у них оказались разного размера, а потому Марджори оставила свои, со всеми их сглазами и микробами, но – за дверью.
– Я работала в рекламе, – рассказывала Чина, когда ее рот оказывался достаточно свободен от булочки. – Ну знаешь, в этой, где ты должна быть сама секси!
– Помню-помню, «Фиалковый дождь». Давно хотела спросить: лосьон от целлюлита что, в самом деле помогает?
– Откуда я знаю? Разве ж у меня когда-то был целлюлит?
Посмеялись, как подружки. Исчезнуть отсюда методом нескольких шагов становилось решительно невозможно. Для этого нужен страх.
– Слушай, всегда хотела узнать: как у эльфов… ну… это? – Мардж подмигнула с ужимкой. – Вы такие другие. Манящие.
– О! Ну, когда снимаешься, ты просто обязана, это имидж такой: горячая и сладкая, девочка-Перечное Зернышко, и настолько это в конце концов завязывается на подиум-ракурс-монтаж, что по жизни превращаешься в глянцевую картинку. Гладкую, блестящую и холодную на ощупь. Чуть что, первая мысль – «опять работа!» – Чина скроила гримасу. – Как можно вожделеть к картинке? Наши все это понимают. Но приходит час, видишь – он! – и уже ни о чем не думаешь, и вот ты снова девочка-Перечное Зернышко, и все лучшее для него. Ах!
– Ты, – осторожно спросила Марджори, – была Младшая до Люция?
– Была, только не здесь. Шиповники – ты разве не заметила? – все белые. Я – Акация.
Она потянулась всем кошачьим телом, забросив руки за голову и погрузив пальцы в кудряшки: сама чувственность, девочка-Перечное Зернышко.
– Я сюда замуж вышла.
Жена? Это вот? Да ей только глядя в потолок грезить, да конфеты горстями есть. В воображаемом ряду чашек с отравленным кофе прибавилась еще одна.
– Эээ? А за кого?
– Да за Гракха же!
Ой!
– Я у него вторая жена. Первая умерла… давно, когда рожала, и ребеночек тоже не выжил. Он тогда потерял все. Кассиас… милорд – традиция Дома, а Гракх – его сегодняшняя сила. При старике-то Шиповник всего лишь один из Великих Домов, а возглавь его Гракх, был бы среди них первым! И Люций этот нафиг никому не сдался. Скоро Шиповник получит нового Младшего!

* * *

В какой-то момент туман стал пахнуть дымом, и мы ушли с середины улицы. Я поймал себя на том, что вслушиваюсь: не кричат ли? Не сыплется ли стекло? Правила поведения в Полынь рекомендуют огибать такие места десятой дорогой, но фишка в том, что сегодня нам именно туда и надо.
А не хочется.
Первую группу мы услышали издалека и пропустили мимо, заблаговременно укрывшись в подворотне: они тяжело топали, и возгласы, которыми они подбадривали себя, далеко разносились во влажном воздухе. Толпа, или скорее передовой жиденький отряд люмпенов-орков прошел мимо нас вверх. Голоса были покамест трезвые, а потому звучали вразнобой и жалко. В лапах ничего, кроме прутьев арматуры и обрезков труб. Впрочем, на ближней дистанции нам и этого хватит. Сперва я подумал, что это туман играет с нами шутки, но потом рассмотрел лучше: их одежда действительно была в муке. Раньше всех начинают день хлебопеки. Эти двинули к своему булочнику с утра, узнали по пути про Полынь… дальше возможны варианты, но если булочника никто не предупредил, ничем хорошим это для эксплуататора не кончилось. Если бы с этими ребятами можно было договориться, они не начали бы свой день с арматурой в лапах.
– К Шиповнику подтягиваются, – констатировал я.
– С железками против стен, которые разве дракон перелетит? Несерьезно как-то, ей-ей.
– Это пока только первые с прутьями, случайные. Орки в массе своей у нас при производстве. Уж они себя не забудут, от Полыни до Полыни делают себе оружие и хоронят в ожидании, пока отмашку им дадут. Там и арбалеты будут, и лестницы, и машины – все дела.
– Удержат ли замок-то? – Рохля тревожно оглянулся.
– Должны удержать. И знают, что должны. Мята вон не удержала, и нет больше Мяты.
– Удержат, – сухо сказал Альбин, стоя в глубине подворотни и не делая ни малейшего движения высунуть нос наружу. – Гракх удержит, но что потом удержит Гракха?
– Кто такой Гракх, и чем он плох?
– Да он не плох вовсе, если смотреть глобально. Гракх – это то молодое и новое, что готово прийти на смену отжившему старому. Причем и Гракх знает, что оно готово. И милорд Кассиас знает, что оно отжившее. Да не берите в голову, Бедфорд. У меня тут личный интерес. Просто с милордом Кассиасом я уже договорился, а с Гракхом, буде он милорда сменит, все танцы придется затевать по новой, и я сомневаюсь, что он так уж легко пойдет мне навстречу. Не потому, что он в принципе против, а потому, что ему не надо.
– То есть, внутри вашего королевства не все ладится, да, Альбин? Там злые осы, и вы притащили туда мою женщину?
– Вашу женщину Гракх будет защищать до последнего вздоха, если вы об этом. Он знает, что должен делать. Вот с тем, что он не должен – могут быть проблемы.
– Я истолкую это в любом из смыслов, в зависимости от того, какой больше понравится? Или вы, Альбин, играете со мной в эльфийские заморочки?
– Сегодня и без меня игр будет достаточно. Парень амбициозен. Я ведь говорил вам уже, что у нас рождается мало детей? Его жена умерла, рожая, а в таком случае у нас не принято брать себе новую. Считается, что на семье лежит сглаз, и запускать дело на второй круг… преступно. Ан нет, Чина мало того, что беременна, так еще и растрепала по всему Дому. Беду кличет. С одной стороны при нашей ситуации с рождаемостью этим традициям давно бы уже пора на свалку. С другой… все понимают, что стоит за этим браком. Семья без ребенка останется одной из семей Дома. Возвысится только династия. Ради этого он рискует. Быть только самым крутым парнем Дома для Гракха недостаточно.
– А может, у них просто любовь?
– Просто любовью прикрываются многие вещи.
– А наоборот бывает? Может, у вас не принято любить без вторых, третьих, десятых смыслов, а?
– Даже под любовь надо копать котлован и закладывать фундамент. Иначе она пройдет, и как ты будешь жить с этой женщиной тысячу лет?
– Вы, конечно, симпатичные ребята, оба, и мне достаточно прикольно стоять тут и слушать, как вы трете за любовь. Альбин, обращаю ваше внимание: нас сорвали внезапно и даже без ужина, но вы-то это приключение планировали заранее? Человек может проголодать сутки, эльф неделю может не жрать, но мне, бедному троллю, хоть капустный лист надо сжевать по расписанию. Мои мозги лучше работают, когда я сыт. Есть идеи на этот счет? Вы что, даже ранца в дорогу не собрали?
Рохля хрюкнул, а эльф улыбнулся скорбно и отступил в тень. Когда-то у нас здорово получалось играть в паре.
– Навряд ли сегодня удастся купить в лавчонке пирожков.
– Купить – нет. Но сегодня действует метод Полыни. Право сильного. Закон джунглей. Вот увидите, сегодня все будут сыты, а к вечеру – и пьяны. Дерек, нам все равно туда идти.
– Да, – сказал мой добрый друг. – Конечно, Рен. Куда нам ближе?
Я свернул уши в трубочки и повел ими, ловя дальний фоновый звук. Три основные ноты, что будут сопровождать нас на всем пути: звон бьющейся витрины, гулкие удары в деревянную дверь и пронзительный женский крик.
Я уже упоминал, что смотрелись мы странной компанией. Рохля по своему обыкновению был двухдневно небрит, и глаза у него покраснели от бессонной ночи, а его старая зеленая куртка из сукна, с заплатанными локтями, выглядела так, что никто бы не удивился, возьмись он добыть себе что-то помоднее в витрине готового платья. Полынь. Альбин в джинсах и бесформенном свитере без признаков клана тоже казался бродягой. Эльф в нем узнавался, но какой-то неправильный, циничный и злой, из тех, что бросают спичку и смотрят, как горит дом. Не знаю, почему я так подумал. Что же касается меня, тролли вообще не вызывают ни нежной любви – даже между собой! – ни озлобленной иррациональной ненависти: флегматичные толстячки, на которых всегда плохо сидит костюм. Такова наша специфика.
В общем, косые взгляды в нашу сторону я ловил, но лезть к нам никто пока лез. И то сказать, здесь нашлись более привлекательные цели.
Мы недалеко прошли, прежде чем наткнулись на бакалею-стекляшку. Немудреные чары не защитили ее, стеклянное крошево под ногами смешалось с горохом и гречкой из порванных мешков. Остро и привлекательно пахло пряностями, и еще пожаром – неизменным спутником грабежа. В витрине деловито орудовали четверо, передавая друг дружке круги сыра, и почему-то они не показались мне так уж бедно одетыми. Какая-то кумушка маячила у фонарного столба, делая вид, что совсем сюда не смотрит.
Дальше по улице грабили булочную. Активисты движения, как обычно, разнесли витрину и кидали хлеб наружу, не глядя, хватают его чьи-то руки, или же он вовсе падает на мостовую.
– Я не понимаю, – сказал Альбин, – система настолько неэффективна и порочна, что эти люди не могут заработать себе на хлеб? Они что, правда, все такие голодные, или это вид народного гулянья?
Вместо ответа я вынул из кармана полиэтиленовый пакет из тех, куда кладут вещдоки, чтобы сохранить «пальчики» – всегда имею с собой парочку на всякий случай – и наполнил его рогаликами, выбирая почище. Вчерашние, чуть подсохшие. Сегодняшние так и не испечены. Зуб даю, орки досюда не дошли еще, это свои «по магазинам» пошли, жители верхних этажей. Да и сами владельцы: молочник грабит булочную, булочник – молочника. Полынь – она для всех Полынь.
Молочную витрину тоже не миновала печальная судьба соседок, но тут ажиотаж был поменьше. Еще бы, ведь где-то же есть винные погреба и пивные! Я наклонился поднять пластиковую бутылочку с кефиром, и моя рука над ней встретилась с чужой. Отдернулись обе. Скромно одетая молодая тролльчиха смущенно смотрела на меня. А чего ж, мол, не взять – халява. Все же берут, покрикивают, ободряя друг друга, словно так и надо, но все же оно как-то… спокойнее, если никто не заметит.
– Ээ… мэм, прошу вас.
– Нет-нет, – пролопотала она. Пришлось взять эту проклятую бутылку и насильно вложить ей в передник. Ну, Полынь, ну и что? Почему в этот день мы должны быть чем-то другим, худшим, чем обычно? Эх, а вот цветы я так и не научился дарить.
– Нет, мистер… то есть, спасибо, кефир я тоже возьму, но… вы не поможете? Пожалуйста…
О, я понял, наклонил пятигаллонную флягу и держал ее так, покуда дама наполняла бидончик. Ей много не надо. Она б и купила это несчастное молоко, да тут Полынь, будь она неладна. А куда деваться, если ребенок?
Пока я куртуазничал, Альбин, переступая через четвертные бидоны, как журавль, подобрал еще пару пинтовых бутылочек. Вид у него был, как у человека, который делает что-то впервые, и не вполне уверен, что правильно, и что не засмеют. Вроде как причастился.
Держа в руках добычу, мы нашли подходящий двор-колодец, расстелили газетку и преломили хлеб.
– О чем вы думаете, Альбин?
– О том, что, вероятно, Полынь стоило объявить, чтобы существа разных рас смогли задать этот вопрос друг другу.
Ах, ну да. Если они разделяют с кем-то еду, это для них что-то значит. Какой-то символ из глубины веков. Вы когда-нибудь видели жующего эльфа? Я вот в первый раз.
– О чем вы договаривались с главой Шиповника, Альбин? – спросил Рохля. – Если не секрет, конечно. Какой у него в вас интерес?
– Престиж, – просто ответил эльф, запивая рогалик молоком. – Рейтинг Великого Дома издавна измерялся великими деяниями его сынов. В истории Полыни еще не было, чтобы о ней писал очевидец: «собственный корреспондент с места событий». Договаривались мы о том, что текст, который пойдет в газеты, будет подписан «из Дома Шиповник».
– Понятно. А вам это зачем нужно? Жизнью рисковать опять же, которая подороже, чем у нас.
– Потому что у меня есть некие идеи, и Шиповник согласен рассмотреть их и поддержать, если общественная ситуация будет благоприятной.
– Наверное, это глобальные идеи по переустройству общества?
– Я хочу возродить Дом Мяты.
– Что? О, черт, простите. Так вы Мята?…
– Да. Я был в командировке и уцелел, хотя после много лет жалел об этом. Возродить Дом не так-то просто, и без поддержки Великого Дома не обойтись. Мята сперва могла бы назваться дочерним Домом, а потом выделиться в самостоятельный.
– Дочь Шиповника в обмен на подвиг?
– У всякого Дома есть своя легенда. Без нее не обойтись. Легенды – как соки земли, коими питаются корни генеалогических древ.
– Ну, – вздохнул Дерек, – про любовь Реннарт запрещает тереть. Согласие девы уже получено?
– За этим не станет. Идея основать новый Дом достаточно привлекательна для любой эльфы. Я вижу проблему в другом… С нашей демографической ситуацией Дом тем крепче, чем развесистей его генеалогическое древо, чем больше младших семей. Все упирается в плодовитость женщин, совсем как в Темные Века. Если ты не Великий Дом, надо быть хотя бы бурно развивающимся. Иначе во всей затее нет никакого смысла.
– А у вас вырождение генома. Понятно. Эльфа столько не родит.
– Да. Поэтому я обсуждал с Кассиасом признание смешанных браков, или хотя бы потомства от них. Если это пройдет, ваша жена, Бедфорд, сможет получить официальный статус дочери Дома, права и привилегии.
– Ё! – вырвалось у меня. – Это не прокатит! Что удерживало ваших до сих пор? Только единственность правильных отношений. Если Дом разрешит детей от кого попало, и более того, будет их поощрять, ваши пустятся во все тяжкие состязаться, кто больше оплодотворит. И что тогда звать моралью? Даже если допустить, что порядочный эльф будет со смертной женщиной всю ее жизнь, что помешает ему запустить сериал, где в каждой сорокаминутке – новая героиня? Если такое станет возможным, кто из вас свяжет жизнь с эльфой? И чем будет скреплен такой союз? Дружбой? Или разницей высоких и низких отношений? Ваша аристократия духа держатся только на противопоставлении своих чужому враждебному миру. Откройте двери – и вы растворитесь.
– Пока это только гипотеза, – возразил Альбин. – Полынь тоже была не всегда. Однажды ее законодательно приняли, и я сегодня затем здесь, чтобы дать руководству Дома отчет: во что это развилось и насколько целесообразно проводить ее в дальнейшем.
Нас прервал крик. Как это может быть? Ты всегда различаешь по оттенку: колотят ли ей стекла, ломают ли дверь, вырвали ль сумочку, бьют-убивают мужа у нее на глазах, или вот как сейчас? Задушено, хрипло, без ума, когда весь ужас одним горлом выходит, и то пока рот не зажали. А сегодня и зажимать не станут. На такой крик только больше сбежится желающих.
Рохля вздрогнул, и глаза у него сделались затравленными.
– Брось эту мысль, – резко сказал я. – Их сегодня на каждом углу будут… Всех не защитим.
Последнее я уже ему в спину договаривал. Альбин не тронулся с места, сидя прямо и сложив руки на коленях, как барышня, словно обратился в кость.
– Всех – нет, – ответил Дерек, когда вернулся. Его трясло, и зубы у него стучали, а на сукне куртки он нес тонкий лекарственный запах с преобладанием ноты аниса. На левую руку он натягивал орочью перчатку без пальцев, с шипами на костяшках, и я подумал, что мы ввязались в лихое дело без оружия. Вообще. – А одну эту можно. В аптеку девчонка побежала, в подвальчик напротив, за лекарством отцу. А этот прежде нее еще туда забрался, догадайся с одного раза – за чем.
– Наркотики, – пояснил я для эльфа.
– Да-да, я понял. Эээ… все ли в порядке?
– Да, за исключением того, что на улице во весь рост Полынь. Кому-то целесообразная, ага. Отделалась испугом, да тряпки свои зашьет. Ну и, конечно, до вечера еще далеко. Это только начало.
Я помнил много Полыней, Рохля – только одну. Зато уж, видно, запомнил. Ближе к вечеру хищники будут ходить стаями. И перепьются. Тогда и впрямь никого не остановим, но пока – можно. Пока каждый случай – частный.
– Полынь учит смирению.
– Полынь называет нам нашу истинную цену, – огрызнулся Дерек. – Что ты сделаешь, и чего не сделаешь, когда никому не должен. Я помню, как крался по стеночке в тот раз, поджавши хвост и мучительно себя презирая: воин Света на защите Добра! Больше ничего не помню: рушатся прогоревшие балки, искры и визг… вот такой. Никогда не забуду. Кого-то из окна выбрасывают, только силуэт мелькнул на фоне неба. И одно желание – забиться куда-нибудь крысенком, чтобы стена за спиной, и никогда не вылезать. Это ж не кто-нибудь бузит, не чужая вражеская армия, которой отдали город на разграбление, как в Темные Века. Это ж соседи, потом они при встрече глаза прячут. Стыдно им. Ну, Альбин, по-вашему, где нам мальчишку искать?
– Там, где шуму больше всего. Или вокруг твердынь: они сейчас как острова в море… Но это ведь бессмысленно, да? Если он хотел посмотреть осаду, не было ничего проще, чем остаться: все бы домой принесли.
– Гномские кварталы, – сказал я. – Там традиционно будут самые ожесточенные уличные бои. Вы готовы?

* * *

Серый влажный рассвет развернулся в такое же утро, и к полудню не развиднелось. Солнце ходило где-то там, с той стороны туч. Марджори в окружении целого модельного агентства – жен и дев Шиповника – стояла на галерее Башни, наблюдая развитие событий под стенами.
Страха не было. Дитя работного дома, девушка с улицы – никто прежде не дрался за нее. Интересно узнать, что за чувства она испытает. К тому же первые орки, собиравшиеся к Шиповнику и вооруженные только железными палками, выглядели слишком ничтожно. Они только бесновались внизу и выкрикивали бранные слова, и лучники Гракха, расставленные редкой цепью по верху стены, не тратили на них стрелы. С галереи-фонаря их было прекрасно видно. Потом Башню, словно вуалью, охватило дымом. Толпа поджигала все на своем пути, а ветер гнал серые клубы вперед, и где прижимал их к земле, а где и наверх оттягивал, повинуясь лишь воле своей. Только потом Мардж догадалась, что дождь играет «за нас», не позволяя разойтись огню. Кто-то где-то ворожит. Кто-то где-то полагает, будто держит Полынь в рамках.
Потом под стенами стало черно, сколько видел глаз: будто и впрямь море подступило к утесу. Тогда и полезли. И началось.
Через стену полетели горшки с «горючкой», чадной и, видимо, вонючей, и дыма стало больше. Большей частью метательные снаряды попадали в парк, бились оземь, жидкость разливалась, прожигая дорожки в жухлой осенней траве. Камень Башни не занимался.
Лучники на стене только пригибались, пропуская над головами горшки. Потом то один, то другой начали стрелять, видимо в ответ, но пока редко. Тетивы нейлоновые, влажность им нипочем. Гракх был виден издалека: самый большой, и голос у него, наверное, мощный. Ведь надо же ему перекрывать гул, который создают идущие на приступ. А уж те – будьте спокойны! – ревут во все глотки, подбадривая себя и соседа.
Плотность стрельбы увеличилась, это было заметно по движениям локтей. И орочьи стрелы были видны, как черный толстый пунктир. Гракх – взгляд то и дело возвращался к нему – стрелял, как заведенный. Забрасывал руку за голову, пальцами ущипывал стрелу за перья, а далее единым слитным движением набрасывал ее на тетиву, оттягивал к уху, стрелял. Не целился. То ли эльфы не целятся вообще, то ли лук его боевой заколдованный, то ли в этой каше куда ни кинь стрелу, она непременно в кого-нибудь вонзится. Из лифта только успевали колчаны подтаскивать. Судя по их количеству, не одни орки загодя готовились ко Дню Полыни. Стреляли, сталкивали лестницы, снова стреляли… Время будто остановилось.
Если прапрабабушке встретился кто-то вроде такого вот Гракха… бедная прапрабабушка!
– Чары! – охнула подле Мардж незнакомая эльфа. – Их смывает дождем.
Дождем, однако, смывало не только чары. Там, на стене защитники опустили луки, и по обмякшим плечам стало видно, как они устали. Орков гнала вперед одна только классовая ненависть, их стихийные главари не обладали правом казнить и миловать, и убивалось им, только пока хотелось. Многочасовой дождь охлаждал их пыл. В штурме сам собою возник обеденный перерыв. Эльфы на стене тоже расстелили пледы, уселись, и термос им пригодился.
Поднялся лифт, Гракх вынес оттуда на руках какого-то эльфа. Из груди у того торчала стрела: короткая и черная, кажется, вся металлическая, а на губах пузырилась кровавая пена. Все модельное агентство захлопотало над раненым, без лишних, впрочем, причитаний и истерик. Марджори безотчетно отметила, что нужны два эльфа, чтобы нести одного. Таскать тяжести – это вам не стрелять, тут самый искусный боец «школы стрекозы» лишь равный среди равных. Гракх управился в одиночку: чтобы не лишать своих людей отдыха, ну и чтобы не снимать со стены еще одного стрелка. Передал раненого на руки женщинам и снова ушел на стену. Там завернулся в тяжелый от сырости плед, принял бумажный стаканчик с нарисованным подмигивающим глазом – логотипом фирмы «Бодрое утро», и медленно пил горячий кофе, опершись на балюстраду и осмотрительно держась в тени зубца.
Чина, обернувшись на слова о чарах, моргнула дважды, а потом унеслась, и на этот раз Марджори не последовала за ней. Вскоре та вернулась с пачкой запечатанных бумажек в обеих горстях и огляделась в поисках мужа, сделавшись сразу обиженной, как потерявшийся ребенок. Губки надулись, глазищи наполнились слезами. Ринулась было в лифт, но охрана внизу, на выходе из Башни, скрестила перед нею пики: приказ командира! Чина спорила и даже ругалась с ними, но Гракх, наблюдая все это со стены, сделал отрицательный жест.
Нечего ей тут делать! Мужчина не хочет рисковать самым дорогим.
Расстроенная, Чина вернулась наверх. Наговоры умелиц уже уняли кровь раненого, и его унесли на коврике прочь.
– Погоди, – сказала Мардж, перехватывая подругу за руку. – Что там у тебя? Давай я схожу, передам.
– Я хотела самаааа… Ладно. Это чары: мне их только что наговорили. Если начали попадать в наших, значит, и вправду смывает их. Пусть подновит. Эти вот, – она слазила в вырез, видимо – в бюстгальтер, – именные. Остальные для всех.
Мардж захватила именной оберег между мизинцем и безымянным пальцем правой руки, остальное Чина насыпала ей в горсть, и чтобы не растерять по дороге, пришлось прижать эту груду к груди. Лифт ей вызвали.
Я, конечно, добрая, но при своем интересе. Мне очень нужны пять минут с Гракхом, поскольку он тут единственная действующая власть.
Сколько тут ступенек! По счастью, нечистокровной эльфе не было нужды держать спину прямо, пока она спешила вверх по лестнице на стену. Моросил мелкий нудный дождь, и пока Марджори добиралась до Гракха, что высился на посту как башня – и так же неподвижно! – волосы ее отсырели и прилипли ко лбу так неудачно, что она почти не видела, куда ступает. Вода капала с бровей прямо на ресницы: руки-то заняты – не сотрешь! К тому же шел из стены какой-то нутряной холод, от которого пленка дождевой влаги застывала на стене корочкой льда. Тоже ведь магия, специфическая магия эльфов, которая и вообще-то то ли магия, то ли естественный ход вещей: никогда не докажешь. А спорим, на лучниках ботинки с шипами? Если навернуться с этой сумасшедшей лестницы, врезанной в стену зигзагом, с шеей можно проститься. И с жизнью, кстати, тоже.
С верха стены высота казалась головокружительной: тут довольно узко, во-первых. Если завяжется бой, пластичным тонкокостным эльфам тут будет намного уютнее, чем более неуклюжим противникам. А по сравнению с эльфами неуклюжа любая раса. Во-вторых, могучие деревья в парке достигали почти самого верха стены, серебристая изнанка мелких листьев трепетала у самых ног Мардж, и от ряби этой, а может еще и от запаха, невыносимо кружилась голова. Не будь у нее важного дела, замерла бы на месте, а потом и рухнула бы лицом вниз, как в воду. Или в пропасть.
Эльфы без излишней торопливости разобрали бумажки, и каждый тут же свою порвал. Гракх сделал это последним.
– Можете вы уделить мне пять минут, сударь, пока не началось?
Яркие голубые глаза сенешаля Шиповника обратились на нее, и Марджори пришлось напомнить себе, что она знает мужчин со всех сторон. Что они моют посуду перед едой, а не после, как нормальные люди, но было чрезвычайно трудно вообразить себе эльфийского лорда у кухонной раковины. Черт их знает, какова их повседневная жизнь, если их жены у себя дома тапочки надеть не могут.
А вот Дерек, напротив, представился как живой. Тяжесть его головы на коленях, кольца рыжих волос, пропускаемые сквозь пальцы, какой-то глупый разговор про будущее, из тех, где важны интонации, а не слова.
– Что вы хотели?
– Милорд, сегодня вы тут главный. Вы лично заинтересованы в том, чтобы нашелся Люций?
– Конечно. Это ребенок моего Дома, к тому же Младший. Я обязан найти его любой ценой, а если он погиб – отомстить за его смерть равной мерой.
– Выпустите меня своею властью, и я приведу вам Люция.
– Каковы гарантии?
– Здравый смысл вас устроит? Вы наверняка знаете, кто я. У меня больше возможностей найти его, чем у группы, которую отправил в поиск ваш… эээ… лорд.
– Я знаю больше, чем вы предполагаете, леди. Что мешает вам исчезнуть вашим способом, не спрашивая ничьих разрешений?
– Честь, – сказала она. – Ваш Дом относится ко мне достойно. Я действительно хочу вернуть вам вашего Младшего, а не просто с облегчением сбежать. Там мой мужчина. Я боюсь за него.
– Вы хотите, чтобы он вас оплакивал?
Ему вовсе незачем знать, что, исчезая посредством нескольких шагов, Мардж оказывается далеко за городом, в уединенном и, что греха таить, каком-то волшебном месте. Пока она выберется оттуда, Полынь пройдет.
– Что вы хотите для себя, если приведете Люция невредимым?
– Я хочу знать имя Дома, ответственного за мое появление на свет. Почему-то мне кажется, что у Шиповника есть возможность выяснить такие вещи. Идет?
– Там намного опаснее, чем здесь. Вы не боитесь?
– Нет, – она усмехнулась по возможности презрительно Пока он защищал ее, она не боялась. И это была ловушка – главная причина, почему Марджори не могла исчезнуть, сделав несколько шагов.

* * *

– Кто-нибудь видел сегодня хоть одного дракона? – пропыхтел я, перебираясь через завал. От мороси все было мокрым и скользким, огня из-за дождя было мало, зато много дыма, от которого чесались глаза и першило в горле. Рука уперлась в мягкое, и я в ужасе отдернул ее. Думал – труп, но это оказалась просто рваная телогрейка. – Куда они все подевались?
– Драконы, – задумчиво сказал Альбин, – никогда не признавали Полынь. Они мирные мудрые существа, способные существовать вне современного социума. Идея взаимного истребления кажется им порочной. Наверное. Поймите меня правильно: на самом деле никто не знает драконов. Мы используем их как транспорт, и гражданских прав у них нет только потому, что они не удосужились за них бороться, пока делился пирог. Во всяком случае, они всегда улетают в Полынь и пережидают ее в Холмах. И слава Силам, потому что выступи они на одной из сторон, или даже против всех, согласованно, один день разрешенного бесчинства разрушил бы всю цивилизацию.
– С другой стороны без них мы можем только пешком топать, – возразил Рохля. – Кто как, а я бы не возражал, чтобы меня подбросили.
– Те, кто штурмуют цитадели, тоже не отказались бы от поддержки с воздуха. Один огнедышащий дракон сметет со стены защитников за пару секунд, и никакие чары не помогут. На драконов, к слову сказать, вообще не действуют чары.
Улочка извивалась в ущелье доходных многоквартирных домов: стекол в нижних этажах почти не осталось, но кое-где была вставлена фанера или повешены тряпки. Ноги путались в барахле, выброшенном из верхних этажей, а фонари на черных чугунных ножках возникали из дымной завесы так внезапно, что я каждый раз вздрагивал. Завал в начале улочки свидетельствовал, что тут погромщикам оказали сопротивление. А тишина и кажущееся запустение – о том, что ждут второй волны. Когда в одной из верхних квартир загремели кастрюли, мы от неожиданности вжались в стену под прикрытие облупившегося пилястра. Тот, кто кастрюли эти уронил, струхнул, должно быть, почище нашего.
– Кто ее вообще придумал, Полынь эту?
– Эльфы, – буркнул я. – Кто ж еще? Палата Лордов одобрила. Причем меня терзают смутные сомнения, что они одобрили орочий проект насчет предоставления тем города для разграбления на день исключительно из соображений межрасовой справедливости. Если они на это пошли, то потому только, что сами его и придумали, и мысль эту, как зерно, бросили в плодородную почву.
– Зачем бы эльфам делать это? Основной удар в них же и приходится…
– Причины были, – ответил Альбин. – Главное, это, конечно, понижение градуса классовой напряженности. Вы едва ли представляете, сколько в городе орков. Их переписи никогда не точны, и хотя большинство их вроде бы где-то работают, всегда есть какая-то люмпен-масса, готовая закипеть. Ну так пусть покипит. Суток, как выяснилось, хватает: в самый раз, чтобы разграбить магазины и растащить добычу по логовам. Так сказать, утишить пролетарскую душу чувством безнаказанного всевластия. Армия и полиция в это время как бы не существуют: их вмешательство только закольцует конфликт. Полынь – это нечто вроде катарсиса по правилам, причем этих правил придерживаются все. На первый взгляд, казалось бы, можно все. На второй… существо, волокущее домой мешок соли и окорок, знает, что когда часы пробьют полночь, из отпуска выйдут те, кто сильнее его, вооружен и обладает моральным правом призвать его к ответу, если оно нарушит правила. Некто, могущий сказать: побаловали, и хватит. На вашем месте, коли уж вы ищете первопричин, я особенно отметил бы моральное превосходство.
– Да, это вполне в духе эльфов, – согласился я. – Сильный может обидеть слабого, а слабые кучей уходить сильного, чтобы у всех, кто в этом выживет, проснулась совесть.
– Никто не любит эльфов. С чего вы взяли, что эльфы не отвечают вам взаимностью?
– Я люблю эльфу, – сказал Рохля. – Пойдемте, поговорим с тем, кто там жестянками кидался.
И, пройдя между нами в темное парадное, начал подниматься по лестнице.
– Тебе не откроют, – предупредил я.
– Дверь вышибу, – беспечно откликнулся он. – У меня Полынь.
За нужной нам дверью двое – мужчина и женщина – орали друг на дружку что есть мочи, но стихли, стоило нам постучать. Женщина что-то сказала.
– Сама иди, – огрызнулся муж. – Умная!
– Или вы сами откроете, или потом будете чинить дверь, – сказал Дерек. – Мне только спросить. А на лестнице мне неудобно.
Обычный полицейский борзеж, если нет ордера, за исключением на редкость уместно употребленных «потом будете», но в большинстве случаев работает. В мозгу у обывателя любой расы накрепко сидит, что вот придет кто-то, имеющий право, и спросит с тебя. Нам открыли.
А они оказались молодые: наверное, снимают жилье, пока нет денег на домик. Оба люди. Парень серенький, в очках, из категории язвительных интеллектуалов, мнящих себя интеллигентами. Клерк, наверное. Несвежая майка, треники. Впустил нас и сел в сторонке, оседлав стул. А у девчонки, между прочим, свежий синяк под глазом. Кто-то ломится в чужие двери насыщать жажду крови, а кто-то разбирается между собой, в комнатенке с продавленным диваном. Чужим тут и взять-то нечего. Ни один посторонний не поймет, как они друг дружку ненавидят. Он растоптал ее жизнь, она ежедневно пьет его кровь. На кухне полно немытой посуды, и битые тарелки на полу в луже не то соуса, не то супа. Полная пепельница окурков, при взгляде на которую Альбина чуть не стошнило. Как можно курить в квартире? При женщине? Как вообще можно курить?
Было что-то ужасно неловкое в том, что мы, чужие, видим все это.
– Вопрос первый. Когда тут проходила толпа, не было ль с ней эльфенка? Только не грузите мне, будто и из окон не выглядывали.
Девушка молча покачала головой. В соломенных волосах моталась забытая папильотка.
– Подумайте. Мальчик четырнадцати лет. Он должен быть заметен даже без тартана Дома.
– Нет. Я весь день смотрела из-за занавески. Толпа – она как река была.
Она показала рукой, какая была река.
– Ну, я отворачивалась, конечно. Может, другой улицей прошли?
– Может и так, но навряд ли. Тут узкое место, другой улицей далеко обходить, если идти к гномам. Толпа как река, – Дерек поклонился, благодаря за сравнение, – ищет удобное русло.
В их тесной конуре он был неожиданно огромный и яркий как солнце. Девушка потянулась к нему, как герань с кухонного окна.
– И второе. Вам дан сегодня такой шанс развязаться друг с другом. Чего ж вы, голубчики, им до сих пор не воспользовались? Или вам нравится сам процесс?
– Не воспользовались? Думаете, я такой дурак, что буду сегодня жрать ее стряпню?
– Теперь уже если только с пола соберешь, – согласился я.
Он дернулся, но нас было трое.
– Эта кретинка не удосужилась даже воды в банки набрать! Запас всегда должен быть. Кто за этим следить должен? Я?
– А неохота, – женщина вынула пачку сигарет из кармана халата и прикурила привычным жестом, не глядя. Наш эльф выпучил глаза и бочком-бочком протиснулся к форточке.
– А что, воду тоже отключили?
– Есть, но… мало ли кто чего в водопровод нынче сыпнул шутки ради.
– Вы говорите: кто придумал Полынь? – вполголоса сказал Альбин. – Вот она, Полынь – в их головах. Она была бы там, даже если бы ее не принял Парламент. Он ее когда-нибудь придушит, если она его прежде не отравит. Только сейчас это все – можно. Только сейчас. Что же он не придушил ее? Почему она его не отравила? Или их пугает эта возможность? Или одна она удерживает их? Может быть, когда они поймут, что могли сделать это, но не сделали, вспыхнет и разгорится какая-то малая искра? Может, они поглядят друг на друга с робкой надеждой, что можно все исправить, если идти с двух сторон навстречу…
Вдохновенную речь его прервал утробный кошачий вопль из подъезда, и эльф заткнулся, досадливо махнув рукой.
– Что там?
– Да кот соседкин что-то неспокоен. Вроде и не весна.
Дерек вышел на площадку, прислушался, затем одним ударом ноги снес запертую дверь, заодно продемонстрировав, как бы это выглядело, когда бы хозяева не снизошли к его предложению поговорить. А если бы дверь была крепче, ее вышиб бы я. Большой черно-белый зверь в смертном страхе метнулся через лестничную клетку, влетел в квартиру, которую мы покинули, и где-то затаился под мебелью.
Соседкина квартирка была прямой противоположностью гнездышку молодых супругов. Кружевные подзоры, вышитые прорезной гладью занавесочки на шнурках, по старинке закрывающие только нижнюю часть окна. Семь слоников на комоде и подушки горкой. Никелированная кровать с шариками. Половичок из тряпочек. Палантира нет. Я лет сорок не бывал в таких квартирах.
Старушка хозяйка в платочке, завязанном под подбородком, лежала на койке, скрючившись, лицом к стене.
– Вызовите завтра врача, – сказал Дерек. Голос его сел, словно он неожиданно смертельно устал. – Сегодня все равно никто не приедет.
– Как же? – изумился сосед. – Ведь Полынь?
Видимо, у него в голове не укладывалось, что к кому-то в этот день смерть может прийти своим чередом. Жена задела его локтем:
– Давай… кота возьмем? Ты ж вроде хотел? Можно? – это нам. И ушла в свою квартиру, выманивать зверя, кыская его и клича по имени: Тюльпан.
– Кактусом назвать было бы вернее, – буркнул муж. – Во всех смыслах. Почему котам дают эльфийские имена?
– Они с нами в родстве, – серьезно сказал Альбин. – ДНК почти одинаковы.
– Ээ… постой, – Рохля придержал «клерка», намылившегося мимо, за рукав. – Думаешь, тебе с ней трудно?
– Ха! Был бы ты женат…
– Я женат. На полуэльфе. Представляешь, каково это?
– На полуэльфе? – его глаза вспыхнули. – Ой, мля… она ж, должно быть, само совершенство.
– Поясняю. У нее тоже есть халат.
Выражение лица клерка сказало нам, что он противник халатов на полуэльфах. Что он вообще противник чего бы то ни было на полуэльфах, если они, полуэльфы – женского полу!
– Само совершенство, вот именно. А теперь подумай, как тебе повезло. Смог бы ты жить с совершенством?

* * *

Идея покинуть осажденный Шиповник была своевременной: пообедав, чем бог послал, нападавшая сторона раздобыла где-то рожки и барабаны, и дело у них пошло веселей. Правда, чуткое эльфийское ухо Марджори, урожденной Пек, ловило в том веселье нотку искусственности: еще побьются-побьются да и бросят до следующего раза. Оттянулись душой, а так, по большому счету, ничего от взятия Шиповника не зависит. Что-то вроде съемок исторического фильма: дубль двести восемьдесят шестой, а теперь не выпить ли всем пива? К тому же пролетела весть, что вроде бы Черемуху почти взяли, осталось чуток додавить, и туда еще можно успеть, если пошевелить ногами, а тут терять время нет уже ни малейшего смысла. Оказавшись на улице и взглядывая из-под руки на гребень стены, где защитников было из-за малости почти и не видать, Мардж всерьез задумалась, куда же ей деваться теперь.
Бунтующую армию босоты она миновала, прикрывшись простенькой отводкой глаз: заклинания такого рода лучше всего действуют в толпе, и Мардж не впервой использовать их. Когда-то в прежней жизни она водила подростковую банду, но теперь, оказавшись одна, чувствовала себя потерянной. И то ушло, и это… куда-то пропало.
С другой стороны, она очень рассчитывала на свой навык выживания во враждебном мире.
Дальше город выглядел разгромленным и пустым, будто волна по нему прокатилась. Закинувшись пледом из тартана Шиповника и бредя практически наугад, Марджори миновала перевернутую будку, где прежде торговали чарами. Острый верх, похожий на колпак, фанера покрашена малиновым, на ней намалеваны блестящие фейерверки: золотые, серебряные, зеленые… Девчонкой стаивала перед такими будками, как перед храмом: задрав голову и разинув рот. Да и теперь пользовалась дешевыми заклинаниями для того-этого, но как их делают – оставалось для нее тайной. Она никогда не видела чаропевца за работой. И никто, насколько она знала, не видел. Вроде бы для этого не только образование нужно, но и врожденный дар, который, как слышала Мардж, по наследству не передается.
Излишне говорить, что для занятия этим искусством требуется лицензия, и все, способные петь чары, находятся у правительства на строгом счету.
Внутренность будки, куда удалось заглянуть, оказалась простым полым цилиндром, темной трубой с окошком, прорезанным для кассы, даже ничем не окрашенной. Тут же рассыпаны и втоптаны в грязь десятки малых бумажек. Чары, уже не разберешь какие. Наверное и размокли уже, не действуют.
Есть чары, позволяющие отыскать потерянное: для этого надобно иметь подобное, либо от целого часть. Чина дала Марджори носок Люция, и вроде бы даже домашний колдун Шиповника заговорил его, но пока вещица лежала в кармане спокойно и не вздрагивала.
Далеко ваш Люций. Отсюда не видать.
Темнело, но фонари сегодня не зажгут. Пьяные орки будут бегать с факелами, и еще ой сколько всего погорит. Марджори двинулась вперед, наугад, обходя лужи и трупы. Или ей показалось, или носок в кармане затрепетал. Совсем несильно, будто вздохнул, но и того довольно. Правильным путем идешь, подруга. Для верности Мардж переложила его за пазуху.
Навстречу из фиолетовой сумеречной мглы вынырнул пожилой мужчина. Марджори не стала уклоняться: он был один, к тому же нес на плече тяжелый тюк. Отводка работала, стоило отступить с его пути, и он ни за что бы ее не заметил, но…
– Девушка… можно с вами поговорить?
Кряхтя, словно надсадил спину, он спустил ношу наземь, и Мардж невольно отвела глаза. Завернутое в простыню, там угадывалось дородное женское тело. Лицо мужчины застыло трагической маской.
– У вас горе, – сказала она, и то не был вопрос.
– Да, – он вытер лоб и присел на поребрик. – Понимаете, мы прожили тридцать лет. Я с ней, а она со мной. И тут вдруг как бы можно разом все разрубить. Вот так, запросто, без мучительных волокит, без взаимных оскорблений, без вытаскивания грязного белья пред очи родственников и соседей, без бесконечного повторения этих, знаете, «а он сказал», «а она сказала»… Хотя вы так молоды, откуда вам знать?
– И вы?…
– И мы посмотрели друг на друга, и поняли, что нет ничего проще, чем пустить прахом эти наши тридцать лет. А там было всякое: и хорошее, и дурное. И вы знаете, мы заплакали и заключили друг друга в объятия. В конце концов, чем этот день так уж отличается от остальных? Почему сегодня вдруг можно? Кто за нас решил?
– Но как же?… – Мардж посмотрела на грузное тело подле своих и его ног.
– Да вот… подумалось мне, что до следующего раза, может, пройдет еще пятнадцать лет, и жизнь… Что вы? Я напугал вас? Простите. Я… я посижу еще с ней. Я, наверное, должен. Все-таки тридцать лет…
Прекрасный повод ускорить шаг. Носок трепетал у сердца, возбуждая дух, и Марджори почти бежала по улочке вниз. Она всегда была легконога. Лишь бы не испугаться: тогда вынесет, и вынесет далеко. Шкуру спасешь, а дела не исполнишь. Почему-то ей казалось, Гракх не из тех, кто вот так возьмет и позволит ей увильнуть от исполнения ее части сделки, и не из тех, для кого играют роль какие-то форс-мажорные обстоятельства. Гракху придется отвечать за свое решение перед милордом Дома. Ей вовсе не хотелось заполучить для себя и Дерека такого врага.
Дерек… Может быть, найти его гораздо важнее, чем маленького мерзавца Люция. Мардж дала себе обещание впредь всегда носить с собой еще один носок – мужнин. Ну, может, не носок, но что-то надо.
Улочка привела ее к набережной. В этом районе она выглядела грязноватой, от воды поднимался туман, да ее и не видать было толком – воды. Только запах тины да отблески огней: на той стороне полыхали пожары. Текущая вода таит угрозу для всякого, в чьей крови волшебство. Говорят, чаропевцы и вовсе не могут пересекать ее иначе, чем по воздуху, и сходят с ума, если оказываются на мосту. Мардж пришлось напомнить себе, что она взрослая женщина, что у нее есть все, и что это все она запросто может потерять, если поведет себя неправильно. Темная маслянистая вода вселяла в нее больший ужас, чем бесноватые орки: наверное, потому, что до сих пор она привыкла считать орков своими. Они ведь были с нею прежде на одной стороне.
Набережная здесь не предназначалась для променада: заключенная в гранит, это была, тем не менее, рабочая зона. Здесь швартовались частные катера, которые сдавались для разовых грузовых перевозок. Мардж показалось… или она заметила несколько суденышек на середине реки. Заякорены: видно, владельцы с семьями пережидают там Полынь. Стоят на вахте, нервно курят, прислушиваются: не ползет ли кто через борт, не крадется ли с топором…
Когда-то тут жили русалки. Зеленоволосые женщины с нефритовыми глазами, обладавшие способностью магическим образом воздействовать на гормоны мужчин. Рождались у них только девочки. Марджори слышала множество историй про русалок, но не встречала никого, кто бы видел их своими глазами. Город их уничтожил. Русалки живут только в чистой воде.
Мокрые шлепающие шаги заставили ее вздрогнуть, но девушка с пакетом в руках, налетевшая на Мардж, испугалась еще больше. Пакет был из черного пластика, такие в приличных домах используют для мусора. Мардж недавно об этом узнала: это было Правило Респектабельной Жизни, и она его выучила. После полной приключений уличной жизни ее сильнейшим образом вело на респектабельность.
Та, вторая, была очень красива. Ее лицо выплыло из вечернего мрака светясь, как луна. Огромные темные глаза – сплошь темные, тонко нарисованные брови приподняты к вискам, тончайшие, почти ускользающие черты, скорбный рот, очень длинные и очень темные волосы, прямые и скользкие, как мокрый шелк. Такую представляешь себе только с книгой, и еще они все время молчат и смотрят прямо, как совесть. Девы этого типа не умеют громко смеяться, подруг у них нет, но мужчины сходят от них с ума, особенно большие немногословные мужественные парни: они отправляются в квесты и совершают во имя любви немыслимые подвиги. Тем не менее, девы эти почти всегда несчастны и часто кидаются в омут.
– Ну что, что? – шепотом закричала та.
Мардж сделала шаг назад, истерика всегда отталкивала ее. Но истерика – истерикой, а на мост пройти надо. Тот, что слева – ближе.
– Почему закон говорит: сегодня можно, а люди смотрят, и глаза их говорят – нельзя? Куда мне деваться: помочь-то никто не поможет! Счастье пополам, а горе – за двоих, так что ли? Это по правилам? Я молодая еще, я для себя еще не жила: с чего это вдруг все должно кончиться, когда еще и не начиналось? Знаешь, сколько ей нужно всего, если по-хорошему? Я только на нее работать буду. Не бывать этому!
Мардж не успела охнуть, как девушка перегнулась через литую решетку и то ли швырнула, то ли уронила пакет, а сама повисла на ограждении животом, будто бы без сил.
Всплеск.
Самое сложное в Полынь – сохранить рассудок.
Все время, пока Марджори шла через мост, ее тошнило: то ли от ужаса, то ли от голода – она ведь ничего не ела, кроме кофе и булочек с утра. В прежние времена бывало, что и меньшим обходилась, но цивильная жизнь ослабила ее. Разве раньше она обращала внимание на такую мелочь, как промокшие туфли? Раньше она просто приказывала себе забыть про ерунду, пока не удастся развести огонь в подвале брошенного дома и высушить и ноги и обувь, а заодно выпить горячего и съесть, что плохо лежало, да под руку попало.
Тут снова было многолюдно. Точней, многоорочно. И немудрено: этот район всегда притягивал городской охлос. Сити – деловой центр – казался Марджори скучным. Там делались Большие Деньги, но то были такие деньги, которые неощутимы материально. А здесь сплошные увеселения, маленькие театры и кабаре, кофейни и рестораны, нарядные витрины, где выставлены яркие тряпки и шляпки, и цветные перья, игрушки и побрякушки для детей всех возрастов. Разноцветная реклама в десять этажей, сто пудов подкрепленная магией приворота: учась на втором курсе Юридической Академии, Марджори уже знала, что это незаконно, но за руку ловят далеко не всех.
Раньше она думала, что она одна не уважает закон, и что это до смерти круто. Будто бы он ей враг и из-за него все ее беды. Оказалось, его почти никто не уважает, и он защищается сам, выживая, как может, и прогибаясь, когда некуда деваться. Когда Марджори поняла это, ей стало жалко закон.
Реклама сегодня осталась, она радовала оркам глаз и прибавляла разгулу веселья. Полынь близилась к финалу: существа бесцельно носились по улицам, хвалясь награбленным и хороводясь у костров под оркестр из жестяных кастрюль и бутылок. Даже волынка где-то гундосила. Впрочем, Марджори всегда любила волынку.
– О, глянь-ка! Баба! Одна!
– Да не просто баба! Она эльфийской крови, чтоб я сдох! Вона какая длинноногая… и трезвая, кажись! Йоки, у тебя была когда-нибудь эльфа?
Тот, кого звали Йоки, презрительно сопнул, будто бы кого только у него не было.
– Эльфов на фонарь! – убежденно сказал он. – Эльфок – в кусты. Или наоборот?
Мардж медленно повернулась. Видно, отводка выдохлась – чары вообще плохо стоят под дождем и в сырости! – но если и был у нее комплекс жертвы, она изжила его в самом раннем детстве. Она не из тех, кто падает в обморок от одной мысли, что ее изнасилуют. И это, кстати, помогало.
В сущности, вся ее предыдущая жизнь была сплошной Полынью.
– Но-но, – сказала она насмешливо. – Куси, ты еще мал, чтобы вслух говорить о сексе. Или ты меня не узнал?
Куси вылупился на нее, моргая желтыми глазами и сунув в рот зеленый палец. В другой руке он держал бутылку, но сейчас, кажется, забыл о ней. В голове орка больше одной мысли не помещается. Йоки был немногим старше, увешан стеклянными бусами числом не менее пятнадцати, перемазан косметикой поверх зеленой кожи, и числил себя от этого невероятно сексуальным. Он смотрел попеременно то на приятеля, то на «жертву», которая вела себя неправильно. Глядишь, и непонятно, кто кого тут изнасилует.
– Я Марджори Пек! – бросила Мардж с невероятным презрением. – Или забыл?
– Чеее? Ты не заливай, не на таких напала! Чтобы выйти на улицу и вот так запросто встретить саму Марджори Пек? Да скорее падут все эльфийские дома! А почему на тебе тартан Шиповника?
– Йоки… Йок! – Куси дергал его за рукав. – Заткнись! Ей-ей, это сама Мардж. Я ее вспомнил. Ты знаешь, она ведь и доказать может, так что лучше бы тебе ее не злить. Эй, Мардж, ты уже кого-нибудь убила сегодня?
– Тебя убью, если услышу еще одну глупость! Это одежда врага.
– Оу! Да! Это она, она! – Куси взмахнул бутылкой. – О, Мардж, хочешь? Ой… Тут нету. Ну ничего, я знаю, где еще много таких.
– Там тоже уже нету, – хмуро сказал Йоки. – Праздник же. Расхватали все.
Праздник. Ей стало вдруг весело и легко, словно вернулась домой, словно никуда не уходила.
– Эй, ребята, а пожрать у вас есть?
Сидели у огня, прямо на улице, на поребрике, откусывали от батона колбасы, тут же подкопченной на костре, а мальчишки искательно заглядывали ей в глаза и дружески подталкивали локтями. Было что-то очень хорошее в том, что щеки и нос перепачканы сажей, волосы занавешивают лицо, жир стекает по подбородку, а пальцы вытираешь прямо о тартан.
– Где же ты была, Мардж?
Она только улыбалась загадочно. Завтра все будет иначе. Почему она не всегда, Полынь?
Умница Дерек сказал бы: никто завтра не испечет хлеб взамен того, что вы съели сегодня. Но Дерек, он не отсюда, не из свободного братства, которому поесть бы нынче, а завтра – трын-трава. Все простое он умудряется до умопомрачения усложнить. Разве он поймет?
– Ей-ей-ей! С нами Марджори Пек!
Из-под стрехи выпорхнула весть, серая с малиновой грудкой, подхватила фразу и понесла ее, падая с высоты над всяким скоплением народа и дурным восторженным голосом выкликая «с нами Марджори Пек!». Мальчишки баловались, высыпав под ноги бумажные чары, простенькие, хозяйственные, из тех, что продаются в супермаркете на любой кассе, и наперебой разрывая их. Нагребли, видать, полные карманы, специально для игры. «Сделай битое целым», к примеру: позволяет кружке или миске продержаться, покуда вы ее не замените, оно же затянет стрелку на чулке. Или вот «бриллиантовый блеск»: хозяйки обычно используют его для хрусталя, но Куси ухитрился заколдовать приятелю зубы. Или «невесомый шкаф», чтобы двигать мебель – то-то было им радости подвешивать друг дружку в воздухе. Веселились, пока среди запечатанных пакетиков им не попался Отрезвин. Этот все испортил, пришлось подыматься и искать себе новое развлечение.
Носок за пазухой стал горячим и трепетал, но Мардж, сказать по правде, забыла о нем: ей казалось, что это сердце трепещет.
Ностальджи.

* * *

Наконец мы очутились в самом пекле. Собственно, именно сюда нам и было нужно, но это не значило, что меня сюда тянуло. Гномский квартал – вот кто оказал Полыни самое серьезное сопротивление: здесь шла настоящая война. Гневные коротышки с всклокоченными бородами потрясали копьями и топорами с возведенных на скорую руку баррикад, а орки, уже пьяные, одурманенные кровью и раззадоренные сопротивлением, накатывали раз за разом, как волны, увенчанные зеленой пеной.
Я всегда уважал гномов: хотя едва ли понимал их. Живут они компактно, и там, где другие расы строят многоэтажные дома, гномы роют многоуровневые подземные соты, и проживают в них кланами, тщательно считаясь родством. Такое ощущение, что они не придают особенного значения праву личности на уединение и жизненное пространство. Во всяком случае, их очень много.
Их основная идея – производительный труд, так же, как красота и традиция – основная идея эльфов, а анархия, многими принимаемая за свободу – идея орков. Гномская фракция при голосовании Закона о Полыни в знак протеста покинула зал, и всегда, насколько я знал, гномы считали этот закон поощрением темной стороны, а цели, преследуемые протащившим его лобби – преступными. Никто и никогда не слышал, чтобы гном воспользовался правом Полыни для разрешения внутренних проблем.
Людей они делят на осмысленных и бессмысленных. Бессмысленные для них не существуют, но прочие ценят сотрудничество с гномами весьма высоко. Я говорю в основном об их исполнительности и обязательности, потому что возносить хвалы их технической сметке это все равно, что хвалить солнце за то, что оно всходит на востоке.
В принципе, они держатся так, словно все остальные расы соседствуют с ними по досадному недоразумению.
К несчастью, мы шли с той же стороны, что и нападавшие, и ежеминутно рисковали схватить стрелу, что во множестве сыпались с крыш. Домики тут невысоки, в надземных этажах в основном лавки, и крыши у них плоские. По счастью, гномы никакие стрелки. С другой стороны, этот недостаток компенсируется у них количеством граждан, выступающих заодно. У них ведь не только луки: с крыш сыпались камни, вдоль улиц стреляли прикрытые завалами многозарядные арбалеты. Кое-где наступавшие все же прорывались, с тупой злобой разнося в щепы и баррикады, и громоздкие стрелометы, если гномы не успевали те оттаскивать при отступлении.
Я думаю, здесь было горячее, чем под эльфийскими стенами. Там, по существу, нечего взять, кроме самих эльфов. Настоящие сокровища исстари хранятся в гномских подземельях: таковы легенды, и у легенд есть основания. Лучшие ювелиры – гномы, и они же первые ростовщики и финансисты: с тех пор, как золото и самоцветы сдали позиции ценным бумагам, гномские банки аккумулировали в себе львиную долю капитала.
Не то, чтобы оркам хватало ума желать чьи-то именные акции, но они вполне понимают, где их грубая сила способна нанести максимальный ущерб.
На всех фабриках, где орков нанимают исполнять примитивные или даже вовсе грязные работы, не требующие особенной квалификации, гномы занимают привилегированные должности: прорабы, мастера, инженеры. Разница в оплате и условиях труда вызывает у низших пролетариев дикую ненависть, а Полынь – лучшее время этой ненавистью посчитаться.
К тому же лучший эль варят именно гномы, и до этого эля орки хотят сегодня добраться.
Мы вжались в стену: это казалось самым умным, когда с обеих сторон узенькой улочки с крыш на головы валились кирпичи. Орки как раз прорвались за баррикаду, и защитники, кто поумнее, удирали во все стороны и врассыпную, в подворотни. Мы благоразумно пропустили орочье вперед себя, зажимая носы от неизбежной вони: до тысячи чешуйчатых спин, прикрытых обносками колыхнулись мимо нас. Ритмично движущиеся локти, черные жала мечей и копий. Давка.
– Или мы ошиблись, и пацан вовсе не сюда двигался…
– … или на нем отводка, – закончил Дерек.
Мощеная улочка шла в гору и круто заворачивала на подъеме. Мы только-только сделали несколько шагов вверх – тяжело и медленно, потому что устали и еле ноги волокли – как вдруг впереди испуганно завопили несколько сотен глоток, и тут же по зданиям пакгауза на изгибе ударило оранжевым сполохом, и огненный язык лизнул фиолетовое небо.
Несколько уцелевших, видимо, из задних рядов пронеслись по улице обратно: визжа и ладонями сбивая с себя пламя.
– Нифига ж себе, – выдохнул я. – Боевая магия! И не придерешься, сегодня можно. Стоит ли нам, друзья, идти туда?
– Все равно придется, – буркнул Дерек. – Они наверняка контролируют свой квартал. Если Люций здесь, гномы про него знают. Надо найти главного и просить помощи. К слову, может и отказать, сославшись на Полынь. Не обязаны.
– Вряд ли. Гномы не признают Полынь. Это просто день, когда они встают на защиту своего достояния и своих жизней, причем так встают, что… В общем, мне нравятся эти ребята.
– Они еще больше понравятся мне, если удастся уйти отсюда живыми.
– Тогда надо поторапливаться, – сказал Альбин. – Их маг восстанавливает силы: никто не может ударить огнем дважды подряд…
Огненный язык вновь облизал небо.
– Что за?… И вы мне скажете, что спецслужбы не возьмут их магика на карандаш невзирая ни на какую Полынь?
– Мы вообще молчим, Рен.
Так, молча, мы приблизились к повороту, который служил нам последним укрытием, и остановились здесь. Я чувствовал присутствие множества существ: они смотрели на нас из темноты, их дыхания сливались, пульс был учащен. Они двигались, но мы не видели их. Они не знали, чего от нас ждать, а потому склонялись уничтожить.
– Мастера! – крикнул Дерек, разводя в сторону пустые руки и поворачиваясь наугад. – Слышите меня? Поговорить надо.
– О чем нам говорить в Полынь? – ответили из темноты, тем более густой вблизи стен, что поперек улицы горел деревянный хлам. Стены, куда ударило огнем, были покрыты слоем копоти, но холодны. Не успели нагреться.
– К чертям Полынь.
Это правильный ответ.
– Выйди на свет, человек. Твои друзья пусть стоят на месте. Что тебе нужно?
– Дело жизни и смерти, мастер. Пропал ребенок. Нет ли его у вас?
– Гномы не крадут детей.
– Случается, дети убегают сами, и никто не в силах предсказать, куда их занесет. У вас, очевидно, – Дерек посмотрел кругом, – есть магик. Может быть, он поможет нам?
Я предположил, что второй огонь, по-видимому, был наведенной иллюзией. Очень разумно: продемонстрировать нападающим не тот ритм, каковым жив их магик.
– Уйди! – заорал вдруг собеседник Рохли, и мы увидели его на мгновение, когда он выступил на свет. Черная бородища дыбом, глаза выпучены так, что аж розовая изнанка век видна. – Да не туда, ко мне давай, вид закрываешь! Кароль! Слышишь меня? Делай что-нибудь…
Рохля беспомощно оглянулся, желая то ли увидеть неведомого Кароля, то ли призвать к себе нас. Гулкая мостовая отозвалась под ногами, как бубен. Они, кто бы они ни были, и на этот раз шли слаженно.
Первыми на поворот вышли пятеро, ступающие в ногу. Жуткое зрелище: башмачищи у них сношенные, из толстой кожи и в шипах. Сперва мне показалось, будто они таран несут на плечах, помню, подумал еще: зачем им таран?
Гном схватил Дерека за руку и буквально силой перетащил на свою сторону баррикады: благо, та уже прогорела, да и дождем ее прибило, и можно было поверху перескочить. Там, за багровым отсветом я их почти не видел. За эльфа не скажу: эти и в темноте видят как на свету. По крайней мере, так твердят сказки.
За этими, с «бревном», шли другие, неся на плечах паланкин, а в нем тряс лысой головой старый-престарый орк. Такой старый, что даже признать в нем орка мне стоило немалого труда. Я, можно сказать, угадал. Мумии все одинаковы.
Кто-то дергал меня за руки и назойливо гундел, призывая убраться с улицы, но я будто окаменел и оглох, и весь устремился туда. Я никогда не видел ничего подобного, и больше, возможно, никогда не увижу. Пятеро, повинуясь команде, опустили наземь бревнообразный предмет, стянули с него чехол, предохраняющий от дождя, и принялись разматывать по мостовой гигантских размеров полотнище.
Свиток!
Признаться, я никогда не был свидетелем орочьей магии. Иные утверждают, что ее и вовсе не существует, что для того, чтобы пользоваться магией, надобно хотя бы уметь читать, а где вы видели грамотного орка?
И вот, наконец, увидели. Могучие руки прислужников извлекли из паланкина Великого Грамотного Шамана.
Краткий миг тишины, когда орки молчали из почтения к своему магику, а гномы напряженно ожидали, откуда падет удар. Свиток выглядел древним, ткань его пожелтела, каждый знак был величиной с ладонь, и это была та старомодная магия, осуществить которую можно лишь произнеся начертанное вслух. Заклинания, напетые в уличной будке и запечатанные в бумажку, не идут с этим ни в какое сравнение. Тем и срок – час. Эти чары творились не единым днем, а от Полыни к Полыни, и когда старик, тыча в свиток палочкой, возвел к небесам свой невозможный фальцет, гномы подле меня попадали на колени и обхватили головы, чтоб только его не слышать.
Ну, кто попадал, а кто не мог себе этого позволить. Это было великое заклинание Сотрясения Основ. Ну во что еще, скажите, орки способны вложить коллективное самосознание и беречь, пронося сквозь века? При первых же звуках земля под ногами вздохнула, словно просыпаясь, булыжники, уложенные в мостовую сотни лет назад, зашевелились и выперлись, со стен посыпалась штукатурка.
Землетрус! Самое страшное, что способен представить себе цивилизованный гном. Жилища их глубоко: там, в норах их жены и дети, и престарелые родители… Все, словом, мирное население диаспоры, надежно, как казалось, укрытое от Полыни.
Гномские ополченцы рванулись вниз, спасать своих, а те уж лезли им навстречу с младенцами, малыми детьми и немногими ценностями, что успели схватить, когда начали рушиться потолки и сдвигаться стены. На поверхности внезапно стало тесно, ряды защитников дрогнули, боевой дух их пришел в смятение.
Я слышал про Землетрус, но полагал, будто это байки. И еще я слышал, будто его ни разу не дочитали до конца.
Вот ведь незадача! Гномские кварталы на редкость плотно застроены. Дома тут стоят один к одному, а если все выйдут на поверхность, тут не то, что пройти, вздохнуть будет нечем. И бери их… И нам никуда не деться.
– Только не сейчас, Кароль! Или вверх уводи, в небо! Слышишь меня?!
Цепкие маленькие ручки подхватили меня за край пиджака, гномские тела повисли всею тяжестью на фалдах, вынуждая согнуться, и пихнули куда-то вбок и в нору. Я поскользнулся в полной темноте и проехался задом по ступенькам. Сколько их было – не считал. Сверху мне на плечи свалился эльф, но очухаться нам не дали: подняли и поволокли по низким коридорам куда-то, как мне представлялось, в том же направлении, куда гномский переговорщик погнал Дерека.
Надо отдать нападающим должное: они ставили не только на магию. Ведь не самоубийцы же они в самом деле – читать Землетрус до конца? Землетрясение всегда сопряжено с пожаром: гномы хранят в подземных резервуарах значительные запасы горючих жидкостей для производственных нужд. Теперь удар огнем от гномского магика аукнется самим гномам: горючая жидкость потечет в подземные жилища, поджигая все и наполняя норы едким дымом. Страшно подумать, как выглядит тут пожар.
Я не стал утолять любознательность, а удвоил усилия, но все равно двигался слишком медленно: меня все время подталкивали в спину. Справедливости ради следует сказать, что дотянуться до спины им не хватало роста, а каждый тычок в нижнюю часть корпуса был не только сильным, но и унизительным. Немудрено, что я старался пошевеливаться, дважды ударился головой о низкие притолоки и много раз споткнулся.
На всем пути нас назойливо преследовал запах гари, а руки, которыми я придерживался за стены, ощущали песок и мелкие камушки, стекавшие по ним непрерывными, хотя и тонкими ручейками! Гномы строят надежно, и никогда не пренебрегают крепью, но Землетрус – хтоническая сила.
Мне казалось, будто меня заглотил дракон, и я что есть мочи бегу по его кишкам.
Наконец, когда дыхания во мне уже не осталось, мне позволили остановиться. Ноги мои подкосились, я упал на колени, а потом и вовсе завалился на бок, тупо моргая на свет. Лишь спустя некоторое время я смог заметить рядом с собой Альбина: он сидел на корточках, опираясь спиной на стену. Я бы никогда в жизни не повторил дороги, которой сюда попал, а дверь за нами затворилась и защелкнулась на замок.
Стены здесь были бетонные, сверху свисала лампочка без абажура. Пыльно, сухо и пусто. А посреди пустого бункера стоял стол, за которым сидело прекрасное дитя, глядя на которое я моргал и умилялся. Золотые кудри вились по плечам, очерчивая фигурку, золотой пушок покрывал верхнюю губу и румяные щечки, носик был вздернутый, пуговкой, глазки блестели, и лежа я видел, что ножки в тапочках и полосатых чулочках не достают до земли. Я бы век так лежал: сердце колотилось где-то в горле, и я, честно говоря, думал, что вижу ангела.
Вообще-то я всегда полагал, что ангелов не существует.
Потом где-то наверху лязгнула дверь, взгляд мой переместился, и я увидел еще одни полосатые чулки, собравшиеся гармошкой над туфлями с пряжками, короткие штаны – все это возникало передо мной по мере того, как прибывший спускался с лестницы – затем борода и округлое брюшко, без какого взрослый гном не мыслит себе достоинства. За ним, оступаясь на ступенях, появился Рохля, перемазанный сажей и очумелый на вид.
– Кароль! – воскликнул взрослый гном, тот самый, с кем Дерек говорил на улице. – Что ты творишь? Ты вообще меня слышишь?
Похоже, что нет. Не обращая на взрослых ни малейшего внимания, дитя соскочило на пол, несколько раз подпрыгнуло, как резиновый мячик, обежало вокруг стола, отклонилось назад, коснувшись длинными волосами пола, размахнулось пустой рукой и бросило что-то вперед, почти упав следом и приподняв верхнюю губку над редкими молочными зубами.
У всех гномов длинные волосы, но ведь это – девочка! Ей едва ли двенадцать есть. Нелицензированный, а потому неучтенный боевой маг. И не какой-то там чаропевец, которых пруд пруди, а настоящая шаманка. Девственница. Я подумал, что второй сполох мог даже не быть иллюзией. Пока я на нее моргал, она еще дважды обежала вокруг стола, нелепо переваливаясь и меча наверху стихийные силы.
Каково-то им держать в узде эту Кароль?
– Меня зовут Григ, – вполголоса сказал гном. – Она занята, придется подождать.
Ах вот в чем дело: у нее ножки изувечены. Голени выгнуты наружу колесом, щиколотки одной толщины с пятками, поросли курчавыми золотистыми волосками и выглядят отекшими. Уродство, которое неизменно станет причиной ее женского одиночества. Тем неистовее она вырастет. Тем более сильный маг получится из нее. Чем сильнее магик, тем ближе он к безумию. Обратное тоже верно.
Официально их лицензируют не раньше четырнадцати, и забирают на государственную службу. Говорят, что у Полыни нет правил: это, разумеется, упрощение. Никто не допустит наличия у одной из группировок сильного магика, способного в короткое время создать перевес и изменить ситуацию кардинально. Перед Полынью их, так сказать, неофициально изымают из обращения. Во всем городе мы едва ли видели оружие мощнее, чем маленькая Кароль.
Тем временем девочка, кажется, выдохлась: еще раз обошла кругом стол, села, поставила локти на стол, подперла ладонями щечки-яблочки и как будто пришла в себя.
– Вы кто, и что вам надо?
Я сел, помогая себе руками. Альбин, похоже, работал сейчас на прием, а никак не на передачу.
– Они ребенка ищут. Ты не слишком устала, Кароль? Поможешь им?
С комическим высокомерием девочка пожала плечами.
– Вещица его есть у вас?
– Нету, – хмуро сказал Дерек, присаживаясь у стола на корточки, чтобы уравнять роста. – В том-то и затруднение, мисс.
Девочка посмотрела на Грига.
– Почему мы им помогаем в эту гадскую, придуманную ими же Полынь?
– А из вредности, – усмехнулся мастер. – Сегодня каждый может убить каждого… если сможет, конечно. И никто ему не воспрепятствует, разве что по собственному желанию и на свой риск. Так вот мы – желаем. Чтоб они подавились и захлебнулись.
– Ясно, – Кароль обернулась к нам, приняв вид уникального специалиста, снисходящего к малым. – Давайте все, что знаете про него. Я буду заклинать существо, которое скажет про себя «это я, я и никто другой». Какой он расы, сколько ему лет, на какое имя откликается. Все, что делает его уникальным.
– Эльф. Четырнадцать лет. Именем Люций из Дома Шиповник. Как выглядит? Ну, рискну предположить, что волосы у него светлые. Это все, что я знаю.
Прекрасное дитя сделало бровки домиком, завело глазки к потолку. Золотистый ореол вокруг нее вдруг пыхнул жаром.
– Где он?
– Он жив?
– Он жив, – важно кивнула Кароль. – Существо, к которому все сказанное привязано, приняло вашу мысль, и теперь ваша мысль связана с тем, что он сам про себя думает. Теперь, если вы пойдете, и он пойдет, вас будет притягивать друг к дружке. Если вы на развилке, то выберете ту дорогу, что ведет к точке встречи. И он точно так же.
– То есть, мы можем идти куда угодно? Или мы его найдем, или он нас?
Девочка поджала губы.
– Не совсем. Он совсем не обязательно идет, куда хочет. Против чужой воли эта связь слишком слабая. А если он потеряет сознание, она и вовсе порвется.
– Вы хотите сказать, мисс, его кто-то захватил?
– Этого я не знаю. Я его глазами не смотрю.
Дерек поднялся. Мне очень не хотелось следовать его примеру: тут, в бункере было так спокойно и малолюдно, а до конца Полыни оставалось так немного времени. Смертельно уставшим выглядел и эльф, надвинувший бомжеватую вязаную шапочку низко на брови.
– Да вот еще что. Знаете вы, что есть те, кому Полынь по вкусу?
– Орки что ли?
– Может и орки, а может – все равно кто, – с кажущимся спокойствием сказал Григ. – Я бы к другой расе их приписал – к творящим на Полыни бизнес. И объявил бы им войну.

* * *

Полынь требовала достойного завершения. Мардж и ее оруженосцы петляли по улицам без видимого смысла, веселые и пьяные, приставая то к одной толпе, то к другой. Над городом шныряли крылатые вести, пронзительными голосами выкликая сплетни. Орки сидели на поребриках, в массе своей выдохшиеся, но довольные, хвалились сделанным и поверяли друг дружке, что они задумали на следующую Полынь. Появились и орчихи – в напяленных поверх лохмотьев платьях из разграбленных лавок, все как одна с бумажными веерами и в музейных шляпках с разноцветными перьями. Настало время светских развлечений.
Эльфы на стенах своих крепостей к этому времени, вероятно, уже переводили дух. Отбились.
Люций был где-то близко. Мардж кружила, сжимая радиус поиска, и в конце концов пришла к выводу, что он где-то внутри квартала, в одном из домов. Немыслимо обыскать их все, а потому она мучительно думала, как бы еще его вычислить.
Если кто-то его держит, значит, кому-то он нужен. Но кому и зачем?
– Мардж, а Мардж! Ну Маааардж, – ныли мальчишки. – Давай зайдем к Братцам-Поганцам, они выродка сегодня показывают.
– У меня дело есть, – отмахивалась она. – Мне не до выродка.
– Ты его просто никогда не видела! Пойдем, Мардж, ты не пожалеешь! Пара мелких монет, и – ты всю жизнь помнить будешь!
– У меня денег нет.
Это их не остановило. Что такое пара мелких монет в Полынь?
– Мы за тебя заплатим. Ну хоть глазочком, Мардж! Вон афиша.
И афиша не нужна: вести со всех сторон трещали про шоу Братцев-Поганцев. Каждый, гласили они, может подойти вплотную к клетке с выродком, а после – после в цирковой яме зрителей ждут сюрпризы. Последние радости уходящей Полыни. Такое вы будете помнить, обещали они.
Поганцы соберут в одном месте очень много народу. Может быть, что-то и выяснится за последний час.
– Ладно, – смилостивилась она. – Но только одним глазком!
Они отстояли очередь, купили билеты в будке у сестры-Поганки и отдали их флегматичному гоблину на входе. У него были четыре руки, которые он использовал, чтобы утихомиривать хулиганов и ловить безбилетников: на выродка много кому взглянуть хотелось. Афиша на тумбе изображала детину с лысой головой и лицом, будто бы рассеченным по линии глаз, а после снова склеенным, так что череп, выпуклый лоб и безволосые надбровные дуги нависли над крошечным носиком и сморщенными щечками. Могучее тело обтягивала глянцево-розовая кожица, бедра, утрированно-узкие, были обернуты тряпицей, неизменно вызывавшей комментарии проходивших мимо орчих. Впрочем, не все спешили пройти мимо, некоторые очень даже задерживались полюбоваться и даже поставить выродка кое-кому в пример.
В небольшом вестибюле цирка толклась уйма народу. Сами Поганцы, пара здоровых ребят в полосатых тельниках, натянутых пузами, стояли тут же, приветствуя гостей и возбуждая их любопытство заманчивыми обещаниями. В обычной жизни Поганцы были просто дельцами от шоу-бизнеса, хозяевами полулегального частного клуба «с душком» для ищущих острых удовольствий. Стриптиз и тотализатор. Полынь, однако, всему придавала специфический аромат.
Мардж сотоварищи встали в хвост длинной очереди, которая в обход главного зала тянулась в подсобку, где, как в музее, или, скорее, в зоопарке, были выставлены клетки с участниками сегодняшних игрищ.
Большинство из них были темны и грязны, из них плохо пахло, но орки – невзыскательные зрители. Шаг за шагом наша троица продвигалась мимо ехидны, мантикоры, русалок-сиамских близнецов, облезлого полуседого вайверна, выглядевшего так, словно он упал в чан с хлоркой и неравномерно отбелился… Сзади напирали и дышали в затылок. Чесноком дышали.
Выродок помещался в самой большой клетке и жался там в угол: каждый второй норовил кинуть в него камешком или монеткой. На самом деле кожа у него была серой, местами бородавчатой, и еще он временами ожесточенно чесался. От ногтей его оставались багровые полосы, кое-где они загнили, превратившись в мокнущие язвы. В миске, что стояла посреди клетки, кисли капустные листья, а на полу валялись черствые корки.
Испражняется он тоже здесь?
Он у них долго не протянет.
После выродка ничего особенно интересного уже не попалось. Очередь тянулась к выходу, Мардж следовала ее течению, и не сразу поняла, что все в момент изменилось. На груди возле сердца стало пусто и как-то холодно – заклятие исполнилось. Когда она входила в двери цирка, носок еще грел ее, а значит, где-то на пути от входа к выходу она прошла мимо Люция, не узнав его.
Она вывернулась из очереди и принялась протискиваться против ее хода, боком, в опасной близости от клеток правого ряда.
– Эй, Мардж! Ты чего? Ты куда?
Верные оруженосцы повторили ее маневр, не желая терять атаманшу из вида и прилагая к этой сокровенной цели зеленые кулаки и локти.
– Стоп, бойцы. Нам надобно тут кой-чего спереть. Поганцам это без надобности, а мне сгодится.
– Опа! Мардж, а давай выродка сопрем?
– Нет, – сказала Мардж. – С ним возни много. К тому же он больной. Нафиг.
– А чо переть будем?
– Эльфика. Где-то тут есть эльфик. За него объявлена награда, и мы его продадим. Ищите давайте.
И ведь нашли. Люций, или кто он там, лежал на подстилке в тесной клетке, спиной к зрителям и свернувшись в клубок, в позе, воплощавшей отчаяние. Марджори назвала его по имени, он пошевелился и посмотрел на нее. На голове у него была вязаная шапочка, видимо, чтобы скрыть острые кончики ушей. В остальном эльфы вполне сходят за людей, хотя предпочитают для этого полусумрак.
– Бойцы, гвоздик или булавка найдется? Угу, подойдет. А теперь прикройте.
Пацаны встали с обеих сторон, отжимая толпу, а Мардж склонилась перед дверкой, ковыряя гвоздиком в замке. Когда-то у нее это неплохо получалось.
– Ну и хлопот с тобой, парень! – выдохнула она. – Как тебя угораздило?
– …да окружили на улице… хотели уж было рвать… думал – все, доигрался, бесславный конец… но Поганцы успели вовремя и купили за пятак… тогда был рад, но сейчас дело жареным пахнет… – речь его прерывалась на вдохах, его словно лихорадило, щеки пылали.
Немудрено. Он, может, впервые на улицу один вышел. Дурик.
– Спокойно. Знаешь, кто я? Марджори Пек, слыхал про такую?
– Та девушка из комикса?
Мардж присвистнула:
– Что, и комикс уже нарисовали?
– А мне плевать, кто ты, маленькая воровка! – Куси и Йоки разлетелись в стороны от неторопливых увесистых оплеух. Решимость стоять за Мардж тут улетучилась, они прыснули в стороны, как мыши, и потерялись в толпе. Против обоих здоровенных Поганцев Мардж ничего не могла, хотя и попыталась применить колено. Дверцу в клетке Люция отперли, и ее запихнули вовнутрь. А там не то, что несколько шагов, там вдвоем вообще ни сесть, ни лечь. Даже испугаться не успела.
Люций смотрел на нее с надеждой. Мардж криво ухмыльнулась:
– Фигня война. Выберемся.
– Прости… – пацан, видимо, и представить себе не мог, чтобы на его глазах так обращались с женщиной, и он ничего не сделал. Хотя едва ли сейчас она была слишком уж похожа на женщину.
– Ты тут целый день. Выяснил, поднимается эта клетка, или стационарная?
– Э?
– Ну, – терпеливо разъяснила Марджори, – Полынь на то и Полынь, чтобы убивать. Поганцы устроят какое-нибудь шоу, приканчивая нас покрасивее, причем на то, чтобы сделать это законно, у них не так уж много времени. Меня волнует только, чтобы нас прямо в клетке не зажарили. Здесь не подожгут, иначе все сгорит… Ну, я надеюсь только, что Братцы не надумали отметить Полынь, пожегши всю свою недвижимость. Хотя зачем бы им? Страховки за ущерб в день Полыни недействительны.
– Прости, – только и смог повторить Люций. Мардж разозлилась.
– Ничего страшного. Запомни одну вещь – когда нас вытряхнут отсюда, держись подле меня на расстоянии вытянутой руки. И не щелкай клювом, я побежала – ты бежишь рядом, все объяснения потом. Иначе не вылезем, и все было даром.
– Вы… кто?
– Ангел твой.
– Сегодня не надо шутить. Пожалуйста.
– А чем сегодня не день для шуток? Не хуже прочих. Полынь, она, – Мардж постучала себя по лбу, – тут. И больше нигде. Расскажи-ка мне лучше, пока суть да дело, что тебя дернуло уйти из Шиповника в самый дурдом?
Через проход и направо от их клетки завизжал и завыл выродок: Марджори невольно бросила туда взгляд, Люций, напротив, втянул голову в плечи и отвернулся. Что-то очень страшное происходит, что-то очень плохое. В какое-то мгновение та клетка оказалась видна на просвет: открылась задняя ее стенка, а передняя вдвинулась вовнутрь. Механизм выдавливал бедного выродка из его клетки куда-то в гулкое и ярко освещенное пространство. Его там встретил свист и улюлюканье тысячной толпы.
– У Чины и Гракха скоро родится ребенок, – быстро сказал Люций. – Я больше не буду Младшим Дома. Это бы ничего, я к маленькому не ревную но… в Доме есть Старший, Младший и остальные. Остальные не в счет, им приказывают, они исполняют. Гракху повезло, он… вон какой, но и он повинуется, когда милорд приказывает ему. А я? Что я такое? Вот я и решил… Я знал, что Альбин пойдет, что это достойное деяние – провести на улице Полынь. Пройти сквозь ад и вернуться иным. Понимаете, это важно. Я буду защищать вас, сколько смогу.
– Ё! – с сердцем ответила Мардж. – Нужна мне твоя защита, цыпленок…
– Возможно, она нужна мне.
Затем за ними пришли и извлекли из клетки обоих разом. Отвесив несколько более или менее удачных пинков и получив за них равным числом досадных ответных пощечин, Марджори и Люций все же оказалась на арене. Видимо, их придерживали «на сладкое», потому что песок был уже весь истоптан, и глубокие борозды на нем сказали ей, что какие-то тела отсюда уже выволакивали.
Это страшно, когда ты на арене. Столб света наведен на тебя, все смотрят и ждут, и каждый считает, будто ты ему всей своей жизнью должен. Оказавшись в кругу, Мардж первым делом увидела большие круглые часы над залом. Полчаса до полуночи. Потом она увидела лица.
Тысяча существ, чьи лица сливались в полосы, сидели тут ярусами, на скамьях амфитеатра, свистели, улюлюкали, колотили по скамьям и выкрикивали все, что в голову придет. Тут ведь не только орки, тут… все. Гномов разве что нет. Ну и эльфов. Ну и ладно. Ну и что у нас тут?
«Тут» возвышался посередь арены несчастный выродок, доведенный стрекалами до исступления. До безумия, если у него вообще когда-нибудь был ум. Весь он был исцарапан, глаза налились кровью и закатились, но передвигался он живенько: скачками, на согнутых ногах и опираясь на кулаки. Кулаками он и орудовал, опуская их с размаху на песок, как два кузнечных молота.
Сказать по правде, выродка Мардж заметила в последнюю очередь. Рев цирка так тяжело лег на уши, что она словно оглохла. Дело, в общем, так стоит – полчаса продержаться.
– Мардж! Эй, Мардж! Это мы! Покажи им класс!
Угу, это они. Сидят во втором ряду, машут, лыбятся во все зеленые морды, хрустят жареной картошкой.
– Это Марджори Пек!
– Вранье! Та Марджори из оков уходила. Чего б она тут ждала? Не! То не Мардж!
У нее отнялись ноги, когда она увидела в пятом ряду Дерека. Рыжие волосы, связанные в хвост, длинное кельтское лицо, совершенно белое, каждую веснушку пересчитать можно. И неподвижное. Наверное, рядом были друзья… Мардж не заметила их.
Только Люций выдернул ее из-под удара выродка. Тот, видимо, понял, что пока он гвоздит этих, его не колют. Эльфик так сильно дернул Мардж за руку, что она пролетела мимо него и растянулась на песке, который забил ей глаза и рот. Сплюнула и обнаружила, что потеряла туфлю. Ну и леший с ней. И вторую долой, так даже лучше, меньше шансов лодыжку подвернуть.
Хохот. Она заставила себя не слышать. Сейчас она встанет на ноги и сломает им кайф. Ей и нужно всего-то несколько шагов. Где этот паршивец? Иди сюда! Ближе!
Ближе не получилось. Двое блюстителей арены в масках, с копьями-стрекалами, не давали выродку потерять их. Он бы, может, и рад в угол забиться, но на арене нет углов. Следя за кулачищами, способными размазать ее по песку, она совсем забыла про тех двоих, управляющих действием. Один подставил ей под ноги копье, а когда Мардж его перепрыгнула, ударил ее древком под коленку. Она снова упала и зажмурилась, потому что показалось, что выродок вот-вот на нее наступит.
Люций оказался над ней, сыпнув чудовищу песку в глаза. Выродок взвыл и завертелся на месте, слепо молотя кулаками вокруг. Уводя его от Мардж, Люций метко смазал страшилище по физиономии: раз, а потом еще раз, кончиками пальцев, но, видно, и кончиками он жалил, как хлыстом. Умница! Это в клетке было страшно, здесь бояться некогда. Поздно бояться-то.
– Руку давай, и держись крепко.
Уворачиваясь от стрекал и пригибаясь, чтобы не получить по голове, они помчались вдоль бортика, как белки от пожара.
– Вот! – ликовал Куси. – Вот щас увидите!
Марджори показалось, что Дерек встал, но трудно точно сказать. Обычно ей хватало восемнадцати, но, впрочем, число это не было постоянным: она ориентировалась скорее на острый холодок в груди. Вот еще немного… Мардж затормозила на всем ходу, Люций пролетел чуть вперед, дернул ее, но руки не разжал. Тут копья. Повернем, и обратно…
Вот сейчас, на три-четыре… пологий склон, жухлая трава, схваченное морозом озеро, узкое, как меч, костровище… волшебное место именем Безопасность.
И ничего не случилось. Они никуда не перенеслись. Та же арена, те же уродливые хари по кругу, возбужденно требующие ее смерти, пьющие последний миг Полыни. Мардж почувствовала жгучую обиду, словно ее предали. Она была так ошеломлена, что застыла столбом, и если бы не Люций, пала бы легкой жертвой.
– Почему?! Но… почему?!
Презрительный гогот:
– Я ж говорил, никакая она не Мардж.
Что еще остается? Только еще попробовать! Схватила эльфика за руку и снова потащила, ныряя, как кошка, в малейшие зазоры меж теми, кто намерен был наконец подогнать ее к выродку на дистанцию удара кулаком.
– Эй, Поганцы! В следующий раз оружие им дайте! Прикольнее будет.
Беспорядочно мечущийся взгляд опять выхватил Дерека – лучше бы не на него смотреть, а на три источника опасности, но она не могла на него не смотреть! Муж протолкался к самому бортику, обтянутому красным велюром: тот приходился Дереку по пояс, а со дна ямы даже выродок не достал бы макушкой. Разумная предосторожность, учитывая, что в круг пускают диких зверей.
И вдруг он отвернулся. Повернулся к ней спиной, и еще руками на бортик оперся, будто ему все равно. Большими загорелыми руками в золотом пуху и веснушках, заметно вздрагивающими, словно от напряжения. Бросил ее одну!
Это ведь Полынь! Никто никому ничего не должен. Ты уже видела, что бывает в Полынь с постылыми женами. И сама-то час назад носилась, как менада, опьяненная свободой, и разве думала тогда, что вернется в Свой Каждый День? Ведь нет, ведь сидя с мальчишками у костра, желала остановить мгновение, остаться в нем как в куске янтаря, в детстве, да пусть бы даже и в Полыни.
Ты меня больше не любишь?
Разве бывает мысль ничтожнее и глупее?
В Мардж словно кусок стекла вонзился, в грудь и насквозь, но она все бежала по замкнутому кругу. А что ей еще оставалось? Она поняла. Ей не хватило страха. Дерек ей помог. Если бы не поняла, если бы поверила – оно бы сработало. А так – те же лица, та же яма, и холодное стекло, проткнувшее ее, испарилось, как лед, а вместо него клубился сухой жар, опалявший и скручивавший внутренности. Делай что хочешь, публика точно знает, что ты ей должна. Публика хочет получить свое, а времени еще много.
Колени подогнулись, и Мардж удержалась на ногах, только вцепившись в Люция обеими руками. Эльфик оттиснул ее к бортику, а сам стал меж нею и выродком. Потом они услышали удар и крик.
– Э! – орал кто-то из Поганцев. – Парень, что за фигня? Убирайся с арены!
– Полынь, – ответил Рохля, одной рукой отряхивая песок, а другой подбирая с арены пику-стрекало. – Имею право. Как этой штукой?… А ну, пошел прочь!
Видимо, он свалился с бортика прямо на голову неосторожному блюстителю, таким нехитрым способом одновременно и нейтрализовав его, и разоружив. Выродок, получив укол не в спину, а в грудь, принял вид до крайности обиженный: чудищу казалось, что концепцию он уже понял.
– Полынь-Полынью, – Братцы возмущенно перегнулись со своих мест и жестикулировали, – а зрители заплатили деньги и хотят увидеть кровь!
– А что мешает? – Дерек поудобнее перехватил копьецо, грозя острием второму блюстителю, который оказался парнем понятливым и спокойно встал в сторонке. Рохля сделал несколько шагов, и Мардж, разожмурившись, увидела перед собой его широкую спину в зеленой куртке. – Напоминаю правила Полыни. Каждый может убить каждого, и никто не должен ему помешать иначе как по собственному желанию и на свой страх и риск. Выражаю такое желание и принимаю риск.
– Подстава! – заорал кто-то в зале. – Это Поганцы слабину дали! Он нанятый!
Зал загудел, выражая общее неодобрение Поганцам.
– Щас все сюда полезут, – бросил Рохля Люцию. – Продержимся пять минут?
Мальчишка серьезно кивнул и рукава поддернул.
– Голову береги, – предупредил он. – Они бутылками кидаются.
В подтверждение его слов сверху раздался звон и посыпались осколки.
– Это мы! – обрадовал всех Куси, вооруженный «розочкой» из битой бутылки. – Хоть ты и не Марджори Пек, все равно ты классная! Ну, кто хочет драться с орком?
Следом за ним свалился и Йоки, для удобства перебросивший трофейные бусики за спину.
– Полынь так Полынь, – буркнул он. – Хоть ты и наврала, что Марджори Пек.
Дальше началась сплошная радость жизни, потому что на арену посыпались все, кому хотелось, и даже те, кому хотелось не очень, но они были увлечены потоком. Дела хватило всем, и если Дерек с Люцием и Мардж поставили себе задачей просто пять минут выстоять у стены, прикрывавшей им тыл, то орчата, достигнув высшей степени эйфории, шныряли меж бойцов, подбивая тех под коленки и сноровисто обшаривая бесчувственные тела.
В общем, это уже было скорее весело, чем страшно, потому что те, кому очень хотелось пришибить Дерека, Люция и Марджори, мешали прочим, которым тоже чего-нибудь этакого хотелось – может, и не этих троих, а хоть кого-то, потому что последние пять минут, и кто не успел, тот опоздал! – и схватка в один момент превратилась в свалку, где все против всех. Братцы пытались остановить побоище, но тщетно: голоса их потонули в общем восторженном реве, а потом их и самих опрокинули вниз, а там, под ногами толпы, у них нашлись новые, более насущные проблемы.
И тем не менее эти минуты показались Мардж самыми длинными за всю Полынь, удар колокола застал ее врасплох, а следом прозвучало повелительное: «Замри!».
– Какого черта? – завопили буквально все, кто оттягивались на арене, даже те, кто выплевывал зубы из окровавленных ртов. Часы в зале показывали без минуты полночь.
В круг по бортику стояли полицейские в форме, взметнувшие руки в отработанном жесте: «Море волнуется – раз, два и три – морская фигура, замри!». Каски, щиты – откуда только взялись? Да тут сидели! Между всеми.
– Полиция!
– Еще ж минута! – взревела тыща глоток.
– Уже минута, как Полночь! – возразил лейтенант, аристократическим жестом потирая переносицу. – Ваши часы идут неправильно. Где хозяева? Вам инкриминируется организация массовых беспорядков, организация запрещенного зрелища, покушение на убийство и жестокое обращение с животными.
– Мы протестуем! Это была Полынь!
– Уже минута, как нет никакой Полыни, – невозмутимо сказал лейтенант и приглашающе потряс в воздухе наручниками: – Прошу вас, выбирайтесь оттуда. Прочие – отомри!
За плечом лейтенанта Мардж разглядела физиономии бледно ухмыляющегося Альбина, и, разумеется, Реннарта, имевшего привычный, обманчиво простоватый вид: небольшого роста толстячок с кожей коричневого цвета, ушами-дудочками, в дешевом костюме, подтяжках и шляпе, сдвинутой на затылок.

* * *

Я скромно признаюсь в авторстве идеи. Перевести стрелки придумал я, когда Дерек сиганул вниз, и я же держал Альбина на своих плечах, пока он колдовал со временем. Дальше последовал стандартный хэппи-энд, Марджори тыкалась зареванным лицом Дереку в грудь, тот бессвязно уверял, что она единственная-единственная-единственная, всем было до смерти неудобно наблюдать эту сцену, а эльфы вежливо ожидали, когда мы тронемся в путь.
Обратно тоже пришлось добираться пешком, и – медленно, потому что драконы еще не вернулись. Вместо них на улицах тут и там стояли большие серые фургоны – ну, то есть, это в темноте они казались серыми! – вокруг них трудились сотрудники специальной службы, и, будучи в здравом уме, мы не стали просить, чтобы эти нас подвезли. Городской морг нам не по дороге.
Были и другие: расчищали завалы, заливали пожары, смывали грязь и кровь. Вышли все дворники до единого, отдыхавшие в Полынь, которая сейчас казалась нам дурным сном. К восходу здесь не останется никаких следов.
Дорога была длинна, и каждый, включая Люция, успел рассказать остальным, что с ним было. К Шиповнику мы подошли, когда небо посерело, еле волоча ноги и от возбуждения говоря громче, чем следовало.
Шиповник стоял тихий и без огней, нас впустила экономка Джиббет, вновь заступившая на пост, молчаливая и значительная. Если бы я знал эльфов – и если бы у меня еще оставался порох! – немедленно предположил бы, что в Шиповнике произошло что-то посущественней очередной Полыни. Однако, по счастью, эльфийские дела – не мое дело. Люция сразу отправили мыться, есть и спать – именно в такой последовательности. Если и ждала его головомойка за своеволие, зададут ее не при нас. Мы должны были предстать пред Главой Дома, хотя Дерек, заботливо придерживавший Марджори за локоток, полагал, что он ее уже получил, а стало быть, говорить не о чем. Одно соображение делало его чрезвычайно довольным: в минуту смертельной опасности Мардж, перед тысячей свидетелей, прилагая явные усилия, исчезнуть не смогла. Это доказывало, что она – не она, и если спецслужбы все еще испытывали интерес к ее специфическому волшебному свойству, означенная демонстрация должна была полностью их разочаровать. Наконец-то Бедфорды заживут спокойно.
Однако юная леди заупрямилась, намекая, что Шиповник кое-что ей должен. Мы поднялись на лифте, немного подождали, пока челядь исполняла ритуал допуска к высшему лицу Дома. Следовало предположить, что после Полыни народ будет спать без задних ног, но эльфы, как оказалось, встают рано.
Давешняя дверь отворилась, язычки замков втянулись в косяк, как когти в лапу, из комнаты пахнуло кофе. Горел только средний свет: торшер и пара светильников по углам. Высокий светловолосый эльф, поднявшийся нам навстречу, был одет в темные брюки, кремовую водолазку и домашний блейзер из тартана родовых цветов: почти так же, как в прошлый раз.
За одним исключением. Это был совершенно другой эльф. Не тот, что отправлял нас за Люцием в Полынь. И этот, новый… Марджори приветствовала его, назвав Гракхом… сидел тут не один. В кресле под торшером приютилось небесное созданье с точеными щиколотками и губками бантиком. Мардж, помню, еще посмотрела на нее с недоверчивым ужасом, будто спросила взглядом: неужто ты сделала это?… Та ответила вызывающим взглядом: мол, и что? Наше внутреннее дело! За этим вызовом таился испуг, и воздух в бывших частных покоях лорда Кассиаса был невыносимо тяжел от необходимости соблюсти этикет, сделав вид, что все свершилось своим чередом, и Полынь тут ни при чем. Нам как будто даже обрадовались, словно мы разбавили собой эту тягость. Опять же, как еще бессмертным эльфам законным образом обеспечивать смену царствий?
– Все обязательства прежнего лорда Шиповника будут мною исполнены, – объявил нам новый лорд. – И мои собственные – тоже. Миссис Бедфорд, вы сделали все, что смогли, и вернули Люция целым и невредимым. Ну, по крайней мере его ссадины и царапины в допустимых пределах для мальчика его возраста. В рамках нашего уговора я тоже сделаю, что смогу. Мистер Альбин…мы переговорим после. Господа, я всех благодарю. Возможно, мы еще увидимся.
Этим закончилась Полынь, и мы все отправились по домам.

20.03-09.04.2005 г

Король, которого нет

Повесть

С благодарностью Лизе Афанасьевой за идею Короля, которого нет.

…ветер с Запада нес запах яблок из рощ Авалона

Крыс и Шмендра
Не припомню, чтобы прежде мне доводилось так долго ждать муниципального дракона. К тому времени, как ленивая полусонная тварь плюхнулась на остановку, отчаяние переполнило меня, внутри поселился тонкий вибрирующий стон, и я уже вовсе не хотел куда-то лететь и кого-либо видеть. Даже обоих Бедфордов, в иное время столь любезных моему сердцу. Более всего мне хотелось добраться до моей берлоги, выпить горячего и впасть в спячку лет на пятьдесят. Нынешние сны – я чуял это! – были бы поистине прекрасны. Хоть бы и вовсе не возвращаться в этот стылый-постылый, обложенный тучами апрель.
Проблема в том, что нынешний визит к Дереку и Мардж не был только лишь моим делом. Альбин Мята сопровождал меня, понурый, пережеванный и не склонный к разговорам. Честное слово, для дружеского визита это был не лучший день.
В присутствии эльфа, однако, обнаружились свои светлые стороны, потому что когда мы прибыли на место, я увлек Рохлю на кухню, а Альбина бросил Мардж в качестве жертвенного агнца. Не надо обладать хваленым тролличьим чутьем, чтобы понять, что и у них не все ладно. С Мардж и вообще-то никогда не просто, но задавать им личные вопросы в лоб мне показалось неделикатно.
С другой стороны Дерек мой давний друг. О ком мне еще заботиться?
Она вся была – вопль, скрученный и задавленный, а Рохля мялся и молчал, и явно жаждал поговорить с кем-то посторонним. Я вполне подходил.
– Ты оставил полицию, – сказал я, – но полиция не оставляет тебя. Городу нужны все, кроме тех, кто уволен по дисциплинарным взысканиям.
Он удивился:
– Это так серьезно?
Я разъяснил ему то, чего он по молодости лет знать не мог, ну или знал только теоретически. После Дней Полыни государственные структуры обычно претерпевают некие изменения. Для того, чтобы их реализовать, общество вправе призвать на службу даже тех, кто ее оставил, кроме, разумеется, злоупотребивших служебным положением, если они имели глупость попасться. А может и тех допустят: мало ли за что проголосует Палата Общин. К тому же Дни Полыни традиционно истощают кадры. Все мы принадлежим себе лишь в определенной степени…
Дерек слушал и, кажется, не очень-то радовался тому, что в прошлом зарекомендовал себя слишком хорошим полицейским.
Больше мы ничего сказать друг другу не успели: нас прервало невнятное восклицание Мардж, и Рохля кинулся из кухни вон. Ничего не оставалось, кроме как последовать за ним.
Усевшись рядышком на продавленном диване, его жена-полуэльфа и Альбин Мята смотрели по домашнему палантиру трансляцию заседания Палаты Лордов. Как я уже говорил, последняя Полынь качнула маятник в сторону демократизации, действительной или мнимой – об этом трудно судить полуобразованному троллю! – и зрелище это, и чувство причастности было населению внове.
С трибуны как раз сходил неотразимый в красоте и силе Гракх Шиповник, и Мардж свирепо тыкала в него пальцем.
– Он! Обещал!
Дерек поджал губы. Мы все, здесь присутствующие, были в курсе, какое обещание дал глава Дома Шиповник Марджори, урожденной Пек, полуэльфе из неизвестного рода. Гракх Шиповник обещал отыскать того, кто повинен в появлении на свет Марджори-полукровки, или хотя бы назвать родной ей по крови Дом.
Он вовсе не обещал ей добиться того, чтобы означенный Дом назвал ее своей дочерью и принял на себя обязательства.
– Может быть сейчас это неважно, дорогая?
– Именно сейчас! Это важно! Как никогда! Не стоит прикидываться идиотом, милый, тебе не идет!
Она взметнулась и исчезла в кухне, зацепив по дороге косяк и с грохотом приложив дверью. Если бы у нее был хвост, подумал я ошарашено, она бы его прищемила. Мы все почувствовали себя ненужными и неуместными.
– Чего это с ней?
– Есть, – сказал Рохля, прижимая уши, – причина. Одно заклинание… не сработало. И не то, чтобы я был не рад, но это как-то, – он развел руками, – неожиданно… и не вовремя.
Мы с Альбином растерянно посмотрели друг на дружку. Их вроде бы полагалось поздравить, но я был вовсе не уверен, что не получу от Мардж сковородкой.
– А где вы покупали заклинание? – спросил эльф.
Рохля пожал плечами. Пакетики вроде этого горстями покупаются в супермаркетах на кассах, на уличных лотках, в будках на остановках. Они вечно валяются в карманах, их залежи можно обнаружить в шкафчике в ванной и в ящике прикроватной тумбочки…
– Оно по крайней мере было лицензионное?
Физиономия Рохли вытянулась.
– Об этом должен думать маркетинговый отдел, а не обыватель с тележкой.
Это не юридическое дело, никого за это не прищучить. Они, кто бы они ни были, всегда докажут, что либо вы подмочили пакетик, либо он был у вас просрочен, либо вы брали его не у них. Наказать негодяев можно только одним способом – заморочиться всерьез и свести с ними счеты. Но для пользы дела Дереку и Мардж следовало бы почувствовать себя немного счастливее. Не псориаз же подхватили.
– Теперь об этом придется думать тебе, – сказал я. – Слишком много стало в городе таких заклинаний, вроде бы грошовых, но совершенно пустых, не стоящих бумажки, в которую они завернуты. Магия – основа нашего мира, если мы позволим профанировать ее, земля уйдет у нас из-под ног. Палата Лордов, – я указал подбородком на погасший палантир, – на этой неделе утвердила постановление об ужесточении производственного контроля и состав Комитета по лицензированию. И это именно то, друг мой, чем нам с тобой предстоит заниматься в ближайшее время. Баффин говорит: вернись, он все простит.
Иногда полезно выставить себя бесчувственным. Очень мобилизует собеседника.
– А что, – спросил мой друг, – есть ли какой-нибудь крохотный шанс подойти к этому… как его?… Гракху?
Не очень-то нравился ему этот эльф, и совсем не по душе была сама идея искать кровного родства в высших сферах, но есть дни, когда место твоему «хочу-не хочу» – восемьдесят пятое. Бывает, ты понимаешь это слишком поздно, и человек – тролль? – решает, что с тобой ему хуже, чем без тебя. Стоит ли человека – тролля? – твоя секундная правота? Для них с Мардж сейчас нет ничего важнее.
Альбин замялся.
– Гракх, разумеется, сдержит данное им обещание, эльфы весьма чувствительно зависят от слова; считается, что нарушение слова навлечет проклятие на весь род. Но эльфы просто по-иному воспринимают слово «своевременно», и когда в списке неотложных дел лорда Шиповника очередь дойдет до Марджори, для самой Марджори уже может быть слишком поздно. Мне казалось, прежде твоя леди смотрела в сторону чистокровных куда как недобро, с чего бы она вдруг так переменилась?
– Теперь все по-другому, – нехотя сказал Дерек. – Время босяцкой гордости прошло. Теперь она думает про самое лучшее, и хочет это получить. Теперь она не для себя. Альбин, у вас же с Шиповником дела. Можете вы мне устроить разговор с этим хлыщом с глазу на глаз?
– Так запросто – едва ли, – честно ответил эльф. Должно быть, не так хороши были те дела, и не слишком выгодны той стороне, которая считала себя более сильной. – Но намекаю, Гракх Шиповник – ответственный куратор Комиссии по лицензированию.

* * *

Явление офицера Бедфорда в родные пенаты обошлось без фанфар. Баффин зыркнул злобно, но ничего не сказал, а только ткнул пальцем в свободный стол у окна: мол, иди, принимай дела. Зная его хорошо, ничего другого мы и не ждали: любовь меж ним и Рохлей всегда была прямо пропорциональна квадрату расстояния.
Так прошел день. Дерек перебирал бумажки, подпирая кудлатую рыжую голову то одной рукой, то другой, и даже не пошел со мной на ланч. Окно, выходившее на шумную улицу, серело, закат над городом расплетал косы.
– От меня нет никакого проку, – пожаловался Рохля, когда мы остались одни в пустом участке. – Не о том думаю.
Неудачное это место, у окна. Отфильтрованный серым стеклом свет делал день пасмурным, а лица – одутловатыми, и еще безошибочно вычерчивал под глазами набрякшие круги утомления. Всего один день, и это снова был тот Дерек, которого я когда-то знал.
– В голове у меня ничего, кроме того, что тут написано, – он хлопнул ладонью по папке. – Никаких связей, никаких идей. Интуиция взяла отпуск. Чтобы получить правильный ответ, надо задать правильный вопрос.
Он посмотрел на меня умоляюще.
– Поговори со мной, Рен.
– Тебе совсем ничего не бросилось в глаза?
– Ну разве что… – он пролистал папку, – этот несчастный случай в цирке. Разбилась воздушная гимнастка Синяя Птица. Почему этот случай здесь? Разве цирк не декларирует отсутствие магических приемов?
Я усмехнулся и в свою очередь щелкнул по папке, лежавшей меж нами.
– Декларировать они могут все, что угодно. Кто они без магии? Будь спокоен, следствие располагает полной магической картой номера: где установлено, сколько, характер, вектор и интенсивность. Дело Синей Птицы изначально шло у нас не как несчастный случай, понимаешь? Мы там все перемерили, вывернули наизнанку всех, от администрации до последнего работника арены. Как это могло случиться? Не сработало заклинание поддержки, или же его вовсе не было в этой точке? Видишь ли, Дерек, специфика цирка такова, что если кто убьется, так заведению это только на руку. Народ тянется посмотреть в надежде…
– Да знаю я! – оборвал он меня.
А то как же. Мы оба помним последнюю Полынь.
– Значит, и тут нас дурят? Идешь в цирк посмотреть на настоящее чудо, на то, что артист – человек или нет, неважно! – творит посредством собственного тела, а на самом деле все это обман? Тонкая настроенная механика? Слова, а из слов чего только не слепишь: хочешь – бурю, а хочешь – любовь. Я бы повел туда ребенка и рассказывал ему, и видел восторг в его глазах… и что же выходит, я бы ему наврал?
– Та же песня и с рекламой, – примирительно сказал я. – Встраивать туда приворотные заклинания запрещено, а скольких ловят каждый год?
Дерек фыркнул:
– А скольких не ловят?
Ловят тех, кого надо, мы оба слишком долго работали в своей профессии, чтобы сохранить невинность. Прочих оставляют нагулять жир.
– Я видел Синюю Птицу, – примирительно сказал я. – Справедливости ради, это было поистине красиво. Мы должны сделать это хотя бы ради памяти.
– Сделать что?
– Найти того – или то! – кто или что ее убило.
– Фальшивки на рынке всегда были, и лицензионные заклятья тоже не всегда срабатывали как надо. Один-два неучтенных фактора, два процента влажности сверх норматива, или, скажем, у мага зуб болел – и готов брак.
– Но не в таких объемах, – возразил я. – География жалоб видишь, какая обширная? Будто партия фальшивок выброшена на рынок.
– Я накладные просмотрел, поставщики все разные.
– Значит, – я поднялся, – придется проверять всех и искать наш правильный вопрос. Дедукция – дедукцией, а оперативную работу никто не отменял. Говорить можно и по дороге. Оно даже и лучше на ходу. Если мы не знаем правильный вопрос, зададим тот, что вертится у нас на языке.
А именно – зачем, и кому выгодно.

* * *

Марджори проснулась вовремя, но чувствовала себя столь дурно, что с трудом заставила себя встать и едва дотащилась до ванной. Ехать в Академию на утреннюю лекцию нечего было и думать, в таком состоянии Мардж могла бы убить за слово «должна». Собственное отражение в дверце зеркального шкафчика ей тоже совсем не понравилось. Зеленая. Под глазами желтые круги, и это только начало. Приподняв полу халатика, она с неудовольствием разглядывала набухшие, прочерченные синим вены, непривычно яркие на молочно-белой коже. Они как будто сделались вдвое толще. Зачем ей столько крови? А самое главное – она стала на редкость неуклюжа. Еще ведь и не видно ничего, а она уже цепляет все косяки, и не было угла, о который она не приложилась бы коленкой. Это она-то, бегавшая по карнизам не глядя вниз…
Тот, кто называет это счастьем, явно пытается продать ей тухлую рыбу. Марджори Пек вовсе не нравилось быть беременной.
Конечно, все могло быть по-другому. И Дерек не крался бы домой по стеночке, как мышь под веник, если бы она могла воспринимать все иначе… Но тот островок неуспокоенности внутри нее, который в сущности и был Марджори Пек, противился. Вся загвоздка в том, что она – эльфа. Кто-нибудь видел беременную эльфу? То-то же. Любой Великий Дом обнял бы коллективный кондратий, обнаружь они свою дочь вот так, в обнимку с унитазом в крохотном совмещенном санузле съемной квартиры, стрясаемую рвотными спазмами на пустой желудок. Если эльфы блюют, то делают это красиво.
Младший Дома – самая большая драгоценность Дома. У эльфов туго с детьми. Эльфы не очень-то годны к размножению. Он – Марджори положила руку на живот – мог бы получить больше, если бы она нашла способ. Он бы мог как тот мальчишка, Люций Шиповник…Еще и не родился, а у него уж все есть: воспитание, образование, карьера.
Как размножаются эльфы? Она ведь ничего не знает про то, как аукнется ей одна шестнадцатая часть благородной крови. Наверняка в этом деле у них есть свои «правильно» и «неправильно». Можно ли ей спать на животе? А произносить определенные слова по пятницам?
Она нарушила главное правило, которому следовала всегда. Она попалась. Попасться на жаргоне Марджори Пек означало угодить в ситуацию, где ничего невозможно сделать, а только сидеть и покорно ждать, когда кривая вывезет. Обычно Мардж искала спасения в оглушительном страхе, который заставлял ее подрываться и бежать: все равно куда, потому что на каком-то шагу она просто исчезала, оказываясь в некоем месте, где ей ничего не грозило. Дерек изменил ее жизнь к лучшему, спорить с этим было бы глупо, но Дерек стал всем, и это ее бесило.
Жизнь не должна висеть на одном гвозде. Дереки, они как мамы – могут исчезнуть неожиданно, и тогда ты снова обнаружишь себя на мокром кафельном полу, а вокруг – толпу желающих сунуть тебя головой в унитаз. Есть мнение, что исчезательная способность Дереков даже выше, чем у мам. У матушки, кто бы она ни была, наверняка был свой Дерек, прежде чем она подкинула новорожденную Мардж к порогу работного дома. Чтобы суметь защитить себя в жизни, надобно быть Марджори Пек, но что такое Марджори Пек? Марджори Пек – это круто, а что в тебе крутого сейчас? Скоро ты и шнурков завязать не сможешь!
Мардж выгребла шкафчик в поисках пакетика с нужным заклинанием: на прошлой неделе она купила дюжину от утренней тошноты и еще штук пять для улучшения цвета лица.
Что такое детство? О, она могла бы порассказать! Она до сих пор вспоминала орочьи ботинки перед своим лицом, и как прикрывала голову руками, и кафельную плитку на полу – одна отбита! Жаловаться немыслимо, нельзя. Им ничего не сделают, хуже им уже ничего не сделают! Нам всем, кроме жизни, нечего терять. Ах да, еще будущее, но какое отсюда, от пола с отбитой кафельной плиткой видится будущее? Правильно, ничего, кроме занесенного для удара орочьего башмака!
Прежде боялась за себя, теперь еще и за это вот бояться? Между прочим, у нее были планы. Академия, а потом работать. Увлеченно работать, найти там себя. Мардж знала много точек, где все неправильно, и намеревалась заполучить в Академии образование и связи – инструменты и силы, чтобы с умом все поправить. Потому что есть те, кто бьет тебя ногами, а кроме них – еще те, кто знает об этом, но их устраивает. Сытые эльфы в драконах-лимузинах, заседающие в Палате Лордов и откладывающие тебя на потом, когда дойдут руки. Ей нужна была социальная значимость. Ведь больше неактуально грабить магазины и склады.
А теперь неактуальным стало все. Все, что до сих пор было Марджори Пек. И что с этим делать?

* * *

– Кому это может быть выгодно? – раздумчиво повторил я, обходя толпу на остановке по растоптанному мокрому снегу. – Судя по объему конфиската, очень трудно представить, чтобы это была отдельная кустарная мастерская в подвале, где заочники ворожат на полставки. Разве что целая сеть таких мастерских. И никто про них ничего не знает?
– Вы нашли эту мастерскую?
– Ищем. Вообще, – я проводил взглядом гномский самоезжий механизм, тарахтящий по булыжной мостовой, – если бы я искал виноватых, и если бы Полынь была на дворе, я сказал бы, что более всех на этом деле выигрывают гномы.
– С чего это вдруг?
– А просто все остальные без магии пропадут. Магия – основа мира, всей нашей экономической и социальной системы. Обыватель пользует ее, не задумываясь: надо ли ему склеить разбитый горшок или вылечить насморк. Если скомпроментировать магию, если позволить хоть на минуту усомниться в ее действенности, мы ни за что не удержим в равновесии существующий порядок.
– А он того, вообще говоря, стоит, порядок?
Мы оба были «в системе». Невинных здесь нет.
– Представь себе Полынь, которая не закончится в полночь.
Черт, я даже не представлял, как это веско прозвучит.
– Эльфы без магии никто. Глянцевая обложка толстого журнала, в котором мы все. Они наверху. Они более всех заинтересованы, чтобы все оставалось как есть.
– Они все заинтересованы?
Я вздохнул.
– Трудно говорить, не зная подводных течений. Все Великие Дома находятся в каких-то отношениях друг с другом, и не всегда это отношения поддержки и добрососедства. Эльфы не контролируют бытовую магию. Никогда ею не занимались. Все их чары как будто бесполезные. Красивые, да. Они властители дум, верхушка пирамиды. Картинка. Смотри, – я придержал его за руку, и показал на пыхающую дымом железную гусеницу, в которую боязливо забирались пассажиры. – Возникла проблема с дракси, и что? Гномы немедленно предложили альтернативу.
– Хочешь сказать, они были готовы предложить альтернативу?
– Не знаю. Почему бы и нет?
– А при чем тут вообще драконы? – Рохля пнул камешек, и тот ускакал в лужу. – Драконы не зависят от бытовой магии и не покупают чар. Они сами себе магия. Ну и где те драконы? Или их профсоюз сегодня бастует?
Невольно я поглядел в небо. Мы как раз выходили на мост, висящий над рекой в сизой электрической пустоте. Я подумал о магии в его опорах и струнах, услышал пение металла и ветра, и невольно притормозил.
– Так что там у нас с гномами?
– А то, что гномы превосходно проживут без магии. Ну то есть, вероятно, это доставит им некие неудобства, но они запросто заменят ее всякой разной механикой. Они ж инженеры, и всегда развивали параллельные технологии. Между прочим, они враз станут тогда господствующей расой. Игра бы, наверное, стоила свеч, а гном выгоды не упустит. Мотив?
– Ну… мотив, – мост – самое подходящее место, чтобы говорить начистоту, все лишнее ветер унесет и развеет. – Мотив как будто есть, но что, кроме мотива? Кроме мотива нужно доказать способность совершить преступление, и причинно-следственную связь между действиями субъекта и наступившими последствиями…
– Есть способность. Ты в Полынь видел их норы? Там второй Город можно спрятать. И они все время роют, роют… Представь, сколько там можно разместить магов. Подполье во всех смыслах этого слова.
– Магов нельзя сажать вплотную. У них тогда происходит наведение поля.
– А если оно и произошло?
Рохля ухмыльнулся и напомнил мне про объем конфиската. Случайным наведением поля между двумя конкурирующими магами он не объяснялся статистически. Не верю. Ладно. Мое дело версии предлагать.
– Не то страшно, – сказал я, держась поближе к поручням, – что они не срабатывают, а то страшно, что срабатывают неправильно. Никто не знает – как. Если подобное произойдет на отдельно взятой кухне, это не беда, но представь себе масштабы, к примеру, металлургического производства. Потому правительство просто вынуждено объявить Город зоной свободной от магии, хотя бы до тех пор, пока ситуация не прояснится. Об этом пока не говорят, чтобы не будоражить население.
– Без магии? – Дерек покрутил головой, его рыжая косица расплелась от влаги. Единственное яркое пятно во всей убогой, размытой дождем акварельной серости. – Как это?
Я пожал плечами. Сам не знаю. Никогда не пробовал, и думать об этом, по правде говоря, страшно. А еще – тоскливо и одиноко, словно кто-то решил, что кончилась эпоха, и сейчас все станет иначе, а меня записал в щепки-обломки.
– Нет, я имею в виду: как они намерены реализовывать это технически? – не унимался мой напарник.
– Аа! Ну, объявление чрезвычайного положения, мораторий на любые магические действия, запрет продаж, конфискация складских запасов. Понимаешь, мы пока не смогли выяснить закономерность: мы не знаем, сработает ли заклинание, пока не применим его. Потому предполагается уничтожить все, что есть в данный момент на рынке, провести повторное лицензирование и выпускать в продажу только новый, заведомо проверенный продукт.
Он присвистнул.
– А кто всем этим рулит? Комитет по лицензированию?
– Ну а кто ж еще?
– Тогда это они зря, – решительно сказал он. – Ты хоть раз видел эльфа, покупающего заклятья?
– Они не покупают заклятий на лотках. У них свои домашние маги.
– А домашних магов эльфы выдадут? Где гарантия, что они подчинятся мораторию? Великие Дома никому не подконтрольны.
– Это все обсуждается на заседаниях Палаты Общин, – сказал я утомленно. – Не на кухонном уровне. Будь спокоен, представители многократно припомнили лордам их домашних магов. Они знают, что делают. Хотя вполне возможно, что делают они это за наш счет.
Еще несколько шагов мы сделали молча.
– Сами-то как будем функционировать без магии? У нас же все криминалистические лаборатории на заклинательной химии. Опять надеемся, что гномы придумают что-нибудь? И что это будет?
– Переделка и дележка. Революция. И очень может быть – Полынь, та самая, что не завершится в полночь. Теперь ты понял, почему тебя призвали? Общество мобилизует все силы.
– Что, все настолько плохо?
– Хуже, чем нам говорят.
– Хуже? Реннарт, – Дерек повернулся ко мне, – ты явно хочешь мне на что-то намекнуть, так будь любезен, скажи прямо. Я сейчас не в настроении ловить горстью ветер.
Ком встал у меня в горле, будто бы враждебная магия мешала мне говорить, но я-то знал, что магия тут ни при чем. Просто есть некий опыт прожитой жизни, а с ним – воспоминания, казалось бы, надежно похороненные. Откапывать их – все равно, что воскрешать к жизни старые проклятия.
– Это вполне может быть делом рук Отпирающих.
– Отпирающие? Кто они?
– Несистемные маги, упущенные в свое время. Молодежь, безумцы, анархисты. Существа с нестабильной магической способностью, не нашедшие себя ни в одной из общественных сфер, а потому видящие для себя приемлемый выход в том, чтобы исправить все одним согласованным ударом.
– Я по наивности полагал, будто все такие на учете.
– Я же говорю, что их магическая способность нестабильна и непредсказуема, и бывает иной раз несказанно велика. Она может взорваться пару раз за всю жизнь, но уж тогда рванет на славу – мало не покажется. Среди Отпирающих полно, например, студентов, исключенных из учебных заведений за бездарность. У Мардж, кстати, была именно такая способность, пока ты ее не вылечил. Отпирающие время от времени демонстрируют свои возможности посредством какой-либо впечатляющей акции, и тогда наш брат полицейский трясется в оцеплении, умоляя вышние силы – те, что держат в руках нашу судьбу! – пронести поверху все спецэффекты, которыми эти сопляки тешат свое самолюбие и доказывают свое превосходство.
Я пожилой сентиментальный тролль, мне завтра на пенсию. Мои симпатии очевидны. Мне не нужны идеалисты во власти, они мною пожертвуют. Я для них – старый мир.
– Но в таком случае – что мы можем?
– Стоять в оцеплении, – слабо улыбнулся я, – трясясь от страха, пока Запирающие меряются с ними на Песнях Силы.
– А эти кто еще такие?
– Запирающие – это спецотряд быстрого реагирования, нерегулярный, состоящий в массе своей из… ага, сильных несистемных магов. В основном из бывших Отпирающих, только набравшихся ума-разума или перекупленных правительством, из героев-одиночек, служащих по контракту и могущих торговаться.
– И ты думаешь, анархисты придумали, как можно украсть/отключить/испортить нашу повседневную магию?
– Это было бы вполне в их духе. Все, что наносит удар по стабильности общества, играет им на руку, как лишнее доказательство, что яблоко сгнило.
– Какое еще яблоко?
Я махнул рукой:
– Поговорка такая.
– Итак, – Дерек остановился и развернулся поперек дороги, – у нас под подозрением имеются комитет по лицензированию, желающий запретить использование магии всем, кроме себя и присных; диаспора гномов, которая не против заменить магию параллельными технологиями; и на закуску – анархисты, которым приспичило доказать, что их магия самая сильная. И против их всех ты, я и Баффин как оплот Конституции?
– Мы с тобой обеспечиваем безопасность, надежность и жизнедеятельность этой системы, и на этом стоим и мы, и система. Нам не платят, чтобы мы искали утопические варианты общественного устройства. Мы – исполнительная власть и аппарат принуждения. Ищем виноватого и вяжем его. Таково наше место в этом мире.
– Это я знаю, – отмахнулся Дерек. – Что мы еще?
Я посмотрел ему в глаза, снизу вверх, для удобства сдвинув шляпу на затылок. Пойми меня правильно, о, только пойми меня правильно! Да, я знаю, тебе тоже кое-что сильно не нравится.
– Ты вырос, – сказал я. – Ты больше не можешь выбирать, чем стать, втайне лелея надежду объять все. Ты прошел развилку, где у тебя был выбор. Ты – неотъемлемая часть общества и готовишься стать отцом. Под ногами у тебя земля, над головой небо. Ты больше не можешь быть против, потому что у тебя появились некие незыблемые интересы. Ты не можешь, как когда-то, просто сбросить со стола надоевшие бумаги и отправиться начинать жизнь сначала. Это не выбор между правой и неправой стороной, потому что у каждой стороны есть своя правда. Есть много людей, которым всего-то и хочется, чтобы жить счастливо, сеять хлеб и растить детей. Каждый из них носит в сердце десяток нестерпимых обид, пару измен, дюжину больных мозолей на ногах и одну прекрасную мечту. И живут. Твое дело обеспечить им мир, по возможности деликатно, не пугая собой детей и не оскорбляя женщин. Независимо от всего пафоса в мире мы с тобой – Запирающие. Навредишь обществу – по умыслу или по ошибке! – навредишь собственному ребенку, которому рождаться в этот мир. Ты ведь сам заинтересован, чтобы твой сын без страха выходил на улицу.
Заканчивать я не стал, только пожал плечами. Выведи мир из равновесия, и со всех сторон будет одна только Полынь. Общественное спокойствие – это та плата, которую мы получаем за то, что соблюдаем правила. Я сказал бы – «сынок», но я тролль и помню свое место. Это тоже правило, а правила надо соблюдать.
– Значит, – подытожил мой сообразительный друг, – ожидается, что мы найдем того, кто попортил нам магию, и постараемся принудить его обратить процесс. Так что ли?
Я запахнул плащ, поскольку замерз, а ветер крепчал. Кто в молодости не был бунтарь – тот подлец, кто в зрелости не стал конформист – тот дурак. Правда ли, что на этом держится мир?

* * *

В другом языке слово «противоречие» возникает из сочетания великого копья, ударяющего в великий щит.
«Триган»
Лифт поднимался в пентхауз башни Шиповник, Альбин Мята стоял посреди кабинки, заложив большие пальцы рук за пояс джинсов, и пытался использовать последние секунды, чтобы должным образом подготовиться к встрече.
«Милорд Гракх желает говорить с вами».
О чем бы?
Между двумя эльфами старинных родов – сто верст условностей и тонна этикета. Живя в миру, журналист Альбин имел возможность сравнивать аристократические экивоки с манерой общения других рас, и среди своих считался демократом. Если он скажет так, я отвечу эдак, тон одного диктует интонации другому: и никаких вариаций. Непредсказуемость у эльфов не в моде. Любой разговор это танец, в котором партнера надобно не задеть, но обойти.
И ничего личного. А личное подразумевается: нравится то Альбину, или нет, Шиповник держит в руках его будущее, а прошлого у него все равно что нет. Нет Дома Мяты. Сгинул, истреблен в какой-то из минувших Полыней, а он, Альбин, эльф не носящий тартана, теперь зорко глядит вокруг, вычисляя, кому выгоднее продаться.
В полированной стали обшивки размытым силуэтом отражался он сам. Истинный Мята: худой, беловолосый, в джинсах и рубашке. Белесые ресницы, острые скулы, волосы зачесаны назад и связаны в хвост. Злой. Да. Будешь тут злым.
Мята никому не враг, Мята сам по себе, Мяту никто не считает, но зато уж позвольте и мне никого не любить.
Вот только руки, в которые он вручил свое будущее, были руками не Гракха, а Кассиаса Шиповника. С ним уже все было оговорено, но Полынь спутала планы, и теперь с Гракхом договариваться заново, а у Гракха своя игра. Гракх вошел в Палату Лордов как Старший Шиповник, глава Великого Дома, но тень Кассиаса будет маячить за его плечом, пока жива эльфийская память. Для эльфийского лорда Гракх сравнительно молод, и он – Меч Дома и воплощение Силы. Среди затянутых паутиной глав Домов он выглядит как воплощенная угроза, ведь в каждом Великом Доме на соответствующей должности есть свой Гракх. Дерзко, в общем, выглядит. Да и ведет себя так же.
Много хочет. Так про него говорят. Мудрено ли, что он многим не нравится?
А чего он захочет от Альбина Мяты? Гракху ведь скорее всего наплевать на то, что непредсказуемость не в моде. Он тоже неправильный эльф.
Дрогнула и натянулась струна, когда секъюрити пригласил Альбина в комнату, где его столько раз принимал милорд Кассиас. Гракху не стоило оставлять тут все, как было, ему не идут эти златотканые обои и бархатные драпировки, буфеты из полированного дуба и низкий свет над столом – они тоже из прежней эпохи. Полумгла, скрывавшая возраст лорда Шиповника, и ореол вокруг свечей, подчеркивавший его благородство, тоже не принадлежали новой власти. Эльфийское ухо распознает полтораста оттенков в слове «прошлое», и Альбин вдруг осознал, что именно здесь он множество раз убеждал Кассиаса в том, насколько полезен тому возрожденный под его патронажем Дом Мяты, и еще – сколь важен был процесс, и сколь призрачен результат. Эльфы никогда не спешат, а милорд Кассиас был правильный эльф.
На столе при нем гостя ждали бокалы: вино или кофе, и никогда – бумаги. Гракх шутя сломал и эту традицию. А может, то была традиция только для Альбина Мяты. Для правильного эльфа важнее всего стиль. Это «прошлое» было из разряда «не вернется».
– Садись, – сказал хозяин. – Есть дело.
Еще одна претензия правильных эльфов к Гракху Шиповнику – то, что он все решает быстро, словно сам из короткоживущих. Чисто человеческое свойство, которое делает его тем, что он есть. Силой.
– Мне, – была его следующая реплика, – нужен Дом Мяты.
Какое совпадение.
– Дома Мяты не существует, – монотонно произнес Альбин. – Дом не существует, если нет побегов. Для того, чтобы объявить Дом, надобно минимум два поколения в наличии. Таков закон.
– Я знаю закон. В отличие от старых пердунов, войдя в Палату Лордов, я собираюсь работать. Мне нужно, чтобы под «Дом Шиповник» на моих документах стояло «Дом Мяты». И было бы вовсе неплохо, если бы Мята при этом звалась Великим Домом.
– Просто чудесно, – согласился Альбин. – Шиповник уже решил, которую из своих дочерей он отдаст мне в жены?
– Шиповник не будет препятствовать, если ты договоришься с девой, но, как ты справедливо заметил, одно поколение – еще не Дом, а два поколения – не Великий Дом. У нас на руках сложная ситуация, и если мы позволим Хоресу Папоротнику утопить ее в сомнениях и словесах, то все самое плохое, что может произойти, будет нами только заслужено.
– Это так, – согласился Альбин, становясь очень осторожным.
– Есть некая дама эльфийской крови, которая хотела бы найти родственный Дом. Я предлагаю тебе признать ее Мятой.
– Марджори Пек?
– Да.
Альбин помолчал, размышляя.
– Марджори Пек ждет ребенка.
– Ребенок тоже эльфийской крови, пусть у него этой крови не больше одной тридцать второй. Когда он родится, у Мяты будет два поколения. Кроме того, если ребенок родится и у тебя, Мята совершенно очевидно будет признана быстро развивающимся Домом. Величие же Дома по традиции определяется возрастом старшего ствола и обилием молодой поросли. Ты очень долго добивался этого у Кассиаса, я знаю. Я предлагаю тебе это все разом. Идет?
Альбин усмехнулся.
– В городе полно ничьих эльфов и их метисов. Предлагаешь всех ронинов скопом записать в Мяту? Зуб даю, каждый из них был бы вовсе не против найти родственный дом!
– Не юродствуй. Кому нужен такой Сорный Дом? Какой вес у его слова?
– Ты не боишься? – спросил его Альбин.
Это место – оно располагало к искренности и к слову чести. Хотя, может, это только его оно располагало, потому что это было сердце Дома, а он более всего ценил Дом.
Гракх встретил его вопрос спокойно:
– Страшнее стоять на месте, чем двигаться навстречу врагу, кто бы ни был враг.
– Я говорю не о врагах. Ты дал ей слово.
– Я как раз пытаюсь его сдержать, – Шиповнику, видимо, стало смешно.
– Очень своеобразно пытаешься, не так ли?
– Ей нужен дом, который ее примет. Если это будет Мята, выиграют все. Заставить другой Дом признать ее – практически невозможно. Нет средств давления. Напоминаю: даже когда ты возьмешь жену, вы можете десятилетиями ждать потомства.
– А Мята, значит, может взять на себя позорное пятно происхождения этой метиски?
– А Мяте, – спросил Гракх, – уже не все равно?
– Ты не можешь признать Марджори Пек Мятой без согласия главы Дома Мяты, то есть меня. А мне нужны доказательства. Документы. Ложь навлечет на тебя проклятие. Ты можешь позволить себе проклятие?
Гракх поднял на него глаза, и оказалось вдруг, что они обведены темным.
– Хочешь спросить, могу ли я позволить себе еще одно?
Хороший удар. Гракх отвечает одним словом на сто, но одно оно сильнее ста. Запомним это. Первая жена его умерла, рожая, и ребенка тоже не спасли, а он попер против рока и женился снова на Чине из Акации, и ее сроки вот-вот придут. Немыслимая дерзость для эльфа, чей фатум зависим от слова и намерения: запускать судьбу на второй заход. Что ему еще одна грозовая туча? Он к ним привык. Но я бы не хотел быть Шиповником под его рукой.
– Это не то, чтобы ложь, – сказал хозяин, левой рукой вынимая из ящика стола большую стеклянную колбу и выставляя ее на стол. – В конце концов, из множества возможных правд ты сам выбираешь, чему верить.
Альбин нагнулся вперед почти против воли. В колбе, упрятав в пузо чуткий нежный нос, свернулся гибкий зверек, в совершенстве заполнивший собой пространство. Шкурка стального цвета под стеклом переливалась мазутными пятнами. Журналист постучал по стеклу ногтем, но никакой реакции со стороны существа не последовало.
– Что это? Гугль архивный? Хочешь сказать, ты прошерстил архивы эльфийских Домов?
– Он прошерстил.
Вялый какой-то. Может, больной? С другой стороны Альбин ничего не знал о повадках и метаболизме гугля. Может, просто обожрался и спит?
– Нигде ничего нет о Марджори Пек. Нигде и никогда ни один эльф не писал на бумаге ничего, что могло бы ее касаться. Первая запись о ней сделана в тот момент, когда сверток с пищащим младенцем был подброшен к двери работного дома. Как будто у нее вообще не было матери.
– Все архивы?
– Все, кроме Мяты. Но архива Мяты не существует. И тут мы можем верить… или не верить. Как захотим. Ты сам сможешь выбрать троюродного дядюшку, на которого это повесишь. Наверняка был тот, кто нравился тебе меньше других.
– Отсутствие доказательств «против» не есть доказательство «за». Мне необходимы неопровержимые доказательства того, что Марджори Пек – Мята.
Гракх помолчал в раздумье.
– Я не вижу ни одной рациональной причины твоему упрямству, Мята, – сказал он наконец. – Ты глава Дома, ты вправе сказать «да» или «нет», но объясни. Я не поверю в то, что ты боишься проклятия лжи. Что может с тобой случиться хуже того, что уже случилось?
Альбин откинулся на спинку кресла. Он бы чего-нибудь выпил, но хозяин, этот маньяк, забрал себе в голову, что разговор серьезный.
– Не смеши меня, – сказал он. – Я журналист, я знаю, когда смолчать, и умею при необходимости сделать из двух смыслов пятьдесят пять. Ложь – грех, но бывает и так, что она меньший грех.
– Тогда, я думаю, ты в состоянии проследить тенденцию и сделать правильный вывод. Магия слабеет. Ничто не работает так, как должно бы. По крайней мере, ни на что нынче не дашь гарантию, и мы должны предусмотреть ситуацию, если тенденцию не удастся обратить. Что-то новое грядет, и мы будем глупцы, если не обернем это к своему возвышению, а этого никогда не случится, если мы не будем готовы. Нет никакого проклятия, – Гракх положил ладонь на стол, аккуратно, контролируя себя, будто печать поставил, но Альбин вздрогнул, словно тот кулаком саданул со всей дури. – Может, есть, а может – нет. Понимаешь? Мы свободны, как в начале времен. Ничто не сделано и ничто не предопределено, но тот, кто не меняется, погибнет.
– В начале времен, – возразил Мята, – цивилизация не висела на нас тяжким грузом. Мы за нее не отвечали ни перед своими детьми, ни перед собственной совестью. То, что было – было, и мы такие, какие есть, потому, что что-то было. Хотя я согласен: перед лицом переменам эльфы уязвимей всех.
– Скажи мне, перед кем отвечаешь ты.
Палата Лордов не выдержит Гракха. Он боец, и на трибуне таков же, как на крепостной стене. Он обыграет их на всех досках.
– Марджори Пек замужем за Дереком Бедфордом, а тот – мой друг. Если я объявлю ее Мятой, я поставлю перед своими друзьями неразрешимый вопрос: я заставлю их выбирать между привилегиями ребенка и их семейным счастьем. Это нечестно. Это обременит мою совесть. Я эльф, мое естество зависит от слова.
– Но это не будет ложью, если ты сам решишь считать это правдой.
– Дева Дома используется Домом в интересах Дома, иначе ни о какой принадлежности к Дому не может быть и речи.
– Дерек Бедфорд в наших масштабах никто. Неудачливый полицейский по прозвищу Рохля. Вашей дружбе срок – минута. Будучи эльфийской крови, Мардж переживет его, если только…
– Только?…
– Человеческий ребенок слишком тяжел для чрева эльфы. Мы можем ничего не знать о предках мисс Пек по материнской линии потому только, что эльфийская кровь передавалась в ее роду исключительно по женской линии, и все матери умирали родами. Добавлю: в одиночестве и нищете. Ей бы не стоило рожать этого ребенка. В целях ее же самосохранения я предложил бы ей сделать другую попытку – с эльфом. Как ты думаешь, было бы честно сообщить ей об этом? Возьмешься?

* * *

Альбин Мята предупредил, что навестит Бедфордов поздно, и просил, чтобы Мардж непременно его дождалась. Меня он тоже попросил быть. Учитывая, что наш эльф никогда ни о чем не просил, я подумал, что дело у него, скорее всего, серьезное. Дерек, видимо, счел так же, я нагрянул к ним на ужин, а после Мардж, одетая нынче в трикотажные шаровары, свитерок и толстые носки, удалилась в спальный альков, отгороженный пестрой ситцевой занавеской, и включила там свет. Сказала – почитает. Рохля встал, забрал у нее из рук Гражданский Кодекс, а вместо него дал потрепанный детектив: заснуть над ним куда меньше вероятности, чем над толстенной скучной книжищей.
Она несчастлива, и он растерян: он, наверное, совсем не так это все представлял. С людьми все так сложно…
Скудный свет сочился из-за занавески, Палантир мы выключать не стали: Хорес Папоротник, спикер парламента в течение последних двухсот лет, как обычно ратовал с трибуны за сохранение традиций как опоры общества и едва ли сказал бы что-то новое. Так что мы прикрутили ему звук, чтобы не мешал говорить о работе.
– Тебе не кажется, Рен, что мы не то делаем?
Я молча кивнул. С другой стороны, что значит – не то? Эта неделя прошла в скучной рутинной охоте на ведьм: мы выезжали на сигналы о подпольной торговле заклинаниями, вязали владельцев, конфисковали их товар, выясняли его происхождение. Рохля втыкал флажки в карту, пытаясь определить закономерности распространения палева: здесь сразу оговорюсь – тщетно. В соответствии с общеэкономическими законами запрещенный бизнес в условиях искусственно созданного дефицита шел весьма бойко, и нам приходилось признать, что мы столкнулись не только с лавиной недоброкачественного товара, но и с недоброжелательным отношением потребителя.
В самом деле, без мелких магических штучек любая хозяйственная ерунда неожиданно превращалась в проблему, и между собой мы частенько обсуждали, кто заварил всю эту кашу: тот ли, чьи услуги резко вздорожали, оказавшись в дефиците, или же тот, кто запретил магию всем прочим, оставив ее себе.
Хорес Папоротник утверждал, что мироздание обладает огромной массой, и уже в силу одного этого само стремится к равновесию. «Запирающий» – констатировал Рохля. Противостоял ему Гракх Шиповник, сторонник действенных мер. У каждого из них, если подумать, по нашему делу рыльце могло быть в пуху. «Кто из них тебе больше нравится, Рен?»
Я вздохнул. Не люблю перемен. Даже если они… эээ… назрели.
Следственная лаборатория сообщала, что процент неработающих заклятий среди конфиската неуклонно растет. Это была единственная четкая тенденция.
– Мы, – сказал Дерек, – ни разу не поминали орков в качестве заинтересованной стороны. Почему? Казалось бы, вот кому на руку социальная нестабильность.
– Едва ли их коллективный разум допрет, прошу прощения, до идеи использовать социальную нестабильность. Вся их нехитрая магия испокон веку посредством суммирования вкладывалась в Землетрус: могущественное и древнее заклинание сотрясения основ, причем в буквальном смысле. Мы видели – ну, почти видели! – его в минувший День Полыни. Я не представляю, как можно испортить магию, не будучи магом.
– А несистемные? – возразил Рохля.
– А несистемный орк ничем не отличается от несистемного гнома. Пока он сидит на продавленном диване с банкой пива и маскируется под естественные причины, нам его нипочем не взять. Несистемного мага может засветить только катаклизм, иначе ты ни за что не выделишь его из толпы. Что бы ты знал, скажем, о Марджори Пек с ее способностью исчезать, сделав несколько шагов, если бы оная способность не использовалась мисс Пек для дерзкого ограбления торговых складов?
– Слабый маг может испортить магию, если вдруг нашел способ подрыть ей корни, из чувства зависти к успешным коллегам, и предполагая, что таким образом изменяет в мире соотношение сил.
– Это также может быть сильный не-маг, – задумчиво предположил я, глядя на движущиеся в палантире безмолвные фигурки. – Собственно, тоже меняя в мире соотношение сил, Предположим, что на поле силы он лучший игрок, чем на поле магии.
– Плохо без магии, – подытожил Дерек, прихлебывая из жестянки пиво. – Скучно.
Не то слово. Кто-то, может, считает, что волшебные костыли постыдны для здорового существа, и будто бы есть определенное достоинство в том, что все равны при рождении и награждены равным потенциалом. Однако для меня наличие магии в мире всегда было чем-то вроде веры: окрашивающим мир, напоминающим о детстве, горизонтом, за которым длится и длится мир. И жизнь. Без магии, мне кажется, нас всех поглотит серая мгла именем отчаяние. Мы будем как орки: безликая толпа, валящая на работу зябким утром, из тех, знаете, в фабричной копоти и без рассвета. Изо дня в день.
Стук в дверь раздался поздно, когда и сами мы уже клевали носом. Первым прошел Альбин, жестом предупредив, что он не один.
– Могу я переступить порог? – послышалось от двери.
– Да, коне…
– Стой! – воскликнул я. В тот момент я и сам не знал – почему. Альбин бросил на меня взгляд искоса и кивнул: мол, правильно. Горло заперло, будто туда затолкнули затхлую тряпку. Как странно задавать вопрос вроде этого, стоя перед открытой дверью, да и вообще в дневной жизни так уже никто не говорит. Этот голос, манерный и как будто бесполый, напомнил мне о театральном закулисье, где все не то, чем кажется, а каждый жест и каждое чувство преувеличены напоказ. На фоне обоих Бедфордов это особенно заметно. Я бы даже не удивился, если бы сейчас, прямо с порога это существо исполнило городской романс с заламыванием рук: что-нибудь о бананово-лимонном Сингапуре… Он был в цилиндре и плаще с пелериной, а когда снял плащ, под ним обнаружился фрак.
– Ух ты! – вырвалось у Рохли. – Вы прямо из театра?
– Я взял на себя смелость пригласить эксперта, – сказал Альбин Мята. – Позвольте рекомендовать, господин Ховански – исключительный специалист по вопросам крови.
Лампочку на лестнице опять не то вывинтили, не то разбили.
– Нет-нет, пожалуйста, этого света достаточно, – Ховански сделал вид, что прикрывает глаза ладонью.
Аах, какие мы нежные!
Он нас, без сомнения, видел. Мы же с трудом могли разглядеть сухие черты очень бледного и гладко выбритого лица. Дерек торопливо смахнул с журнального столика газеты и пустые жестянки: в самом деле, не пивом же этого субъекта угощать.
А на что он, переступив порог, рассчитывает?
Марджори, как оказалось, не спала: она отдернула занавеску и спустила ноги с кровати: миссис Бедфорд настолько изящна, что пожилой тролль вроде меня не может смотреть на нее без сердечной боли, у нее красивые низкие брови и испытующий взгляд. Этот тоже отшатнулся, когда из алькова ударило светом. Я успел увидеть отливающие перламутром ногти и кисть руки, почти бесплотную, но, тем не менее, отнюдь не уродливую и оставляющую скорее впечатление жесткой силы. Альбин, где ты это выкопал?
– Не извольте беспокоиться, – сказал эксперт, – я никогда не позволяю себе работать голодным.
– Позвольте ввести вас в курс дела, – Альбин привычно утвердил костлявый зад на продавленном диване Бедфордов. – Я переговорил с Гракхом Шиповником насчет вас, Мардж, и он согласен сдержать слово, но очень уж по-своему. Он предлагает объявить вас Мятой на основании данных архивов. То есть потому, что ни в одном из обследованных архивов нет никакого упоминания о вашей ветви. Единственный необследованный архив – это архив Дома Мяты. Едва ли нам удастся выбить из него больше.
– А как искали?
– Гуглем.
Я хмыкнул.
– Гугль – волшебная тварь. Кто поручится, что он сработал как надо?
– А как надо? – признаться, все мы вздрогнули. Мардж впервые на моей памяти вступила в разговор на равных, да еще и в интонации «что бы вы там себе ни думали». – Кто из вас маг? Кто из вас знает, как работает магия? Или вы все еще считаете, что она вам должна? А если сама магия думает иначе?
– Маги тоже не знают, – неожиданно поддержал ее Ховански. – Магия для них – черный ящик, и самые замечательные мастера знают только, что получат на выходе, если на вход подадут то-то и то-то.
– А сам черный ящик, что, никто не исследовал?
– Ну как же, ведь любопытству и жадности, как известно, пределов нет. Однако исследование истоков магии – вопрос философский, и те, кто им всерьез занимался, предпочитали помалкивать о своих достижениях. То ли их пугали открывшиеся бездны, то ли похвастать, – Ховански тонко и как-то платиново улыбнулся, – было особенно нечем. Что такое магия? Не в родстве ли она, скажем, с кулинарией? Щепотка соли, толика перца, на глазок муки? Кто скажет, почему у одного поднимется добрый пирог, а у другого – плоский подгорелый блин? Не я, ведь и я – не маг.
Марджори, очевидно, нравилась и ему, и я невольно задался вопросом: как именно она ему нравится? К добру ли эти кулинарные сравнения? Что она для него, как не прекрасный сосуд, источающий дивный аромат?
– Мята… – промолвил Дерек, который дискусса о магии ровно бы и не слышал. – Альбин, а сам ты за или против?
– Отвечу как эльф, – ответил ему журналист, – если она Мята, я буду за. Если нет – я против. В данном вопросе мне важна истина. Если вам нужно что-то иное, я сожалею.
– Что касается меня, я бы вообще рад ни одного эльфа не видеть.
Они смерили друг дружку вызывающими взглядами и одинаково ухмыльнулись.
– Мне нужна истина, – сказала Мардж.
– Надеюсь, с истиной мэтр Ховански нам поможет.
Эксперт учтиво наклонил голову.
– Почему Гракх Шиповник не воспользовался услугами мэтра Ховански?
– Потому что ему истина не нужна.
– Это во-первых, – негромко сообщил Ховански, устремив преувеличено внимательный взгляд на собственные ногти. – А во-вторых, я бы особенно позаботился, чтобы лорд Шиповник понятия не имел, где меня искать. Судя по всему, лорд необыкновенно настойчив в достижении цели.
Охотно верю. Лорду Шиповнику нужен не только Дом Мяты, но и сам Альбин Мята: журналист – редкий эльф, у него связи во всех слоях, он знает пути наружу. Это важно, если ты намерен растить свою силу на новых корнях.
– В связи с этим последним я хочу, чтобы вы знали: я не буду свидетельствовать, официально подтверждая то, что мы сейчас выясним. Я существую только потому, что меня не существует. Я помогу вам только выяснить истину. Отстаивать ее, буде придется, не мое дело.
– Мэтр Ховански оказывает мне личную услугу по старой памяти, – чопорно сказал Альбин.
– Слушай, Мардж, – преувеличенно небрежно бросил Дерек, – а что, если сам Гракх и есть твой прапращур? С него станется.
– Это было бы забавно, – согласилась Мардж. – Но я не похожа на Шиповник.
– Да ты и на Мяту не слишком похожа.
– Ну, – вмешался я, – человеческая кровь могла напортить. Вон сколько ее было! Что, все Мяты так уж характерны, а, Альбин?
– Браки между Домами обычно тщательно продуманы. Геральдические службы следят, чтобы линия мужа была сильнее линии жены, и потому можно со всей определенностью говорить о типичной Мяте или типичном Шиповнике. Не скрою, обратные случаи встречались, но не как ошибка: когда от какой-то черты требовалось избавиться. Мэтр Ховански, вы готовы?
– Мадам? – наш эксперт-дегустатор был сама изысканность.
Марджори согласно наклонила голову, и тот буквально из воздуха вынул две хрустальные стопки, а еще крахмальную салфетку, две свечи… серебряный ланцет. Я разрывался между желанием сбежать на кухню варить кофе и необходимостью хватать нашего «гостя бледного» за горло, если только что-то пойдет не так. Не выношу ритуалов подобного рода. Меня тошнит от вида и запаха крови.
– Не беспокойтесь, – сказал тот, и я немного устыдился. – Я не из тех, кто теряет над собой контроль. Я профессионал. Где вы видели, чтобы определять качество вина дозволялось пьянице, да еще с похмелья, когда ему хорошо все, что горит? Никакой физиологии. Никакого, – он взглянул на Дерека, который тоже смотрел недружелюбно, – личного контакта. Могу ли я приступить?
Мы все как будто оцепенели. Я даже подумал потом, задним числом, что Ховански лукавил, называя себя не-магом, иначе как бы такие, как он, обеспечивали непротивление еды? Магия – это не сущность, магия – это процесс. То, что с нами происходило, с чисто филологической точки зрения напоминало утрату активной формы магических глаголов. Наверное, это Альбин мне сказал: потому что откуда бы мне самому додуматься про глаголы?
Альбин выручил нас и сейчас, молча закатав рукав рубашки. В слабом свете я разглядел на его запястье три ровных ниточки старых шрамов и мимолетно задумался: какие такие долги возвращает Ховански нашему эльфу.
В этом действительно физиологии было не больше, чем в откупоривании шампанского: обернутый салфеткой серебряный ланцет только коснулся жилы, и кровь тончайшей рубиновой струйкой побежала по стенке бокала. Надобно большое искусство, чтобы проделать подобную операцию столь аккуратно: без фонтанов и брызг по всем стенам. Ховански наклонил сосуд, добиваясь, чтобы потеки создали на его внутренней поверхности изысканный рисунок, «дамские ножки», если пользоваться жаргоном дегустаторов вин. Потом, чуть оскалившись – ровно настолько, чтобы соблюсти безусловную светскость! – зацепил клыками краешек бокала: то ли искра, то ли сверкающая прозрачная капля выделилась по зубному канальцу.
– Антикоагулят, – пояснил он. – Вкус крови Мяты мне хорошо знаком, однако мы будем соблюдать процедуру в точности.
Дело, как мне показалось, было не в процедуре, а в том, чтобы успокоить Бедфордов. Дескать, ничего особенного. Тут, правда, «гость бледный» изрядно промазал: если Мардж и не давала воли ехидству, то потому только, что была поражена силами, вызванными из тьмы по одному ее капризу. И не в том даже дело, что он вампир – будем называть вещи своими именами. Просто, в этом веке так не говорят и так себя не ведут. Может быть там, где-то, среди своих в бессмертной расе… Но на самом деле это не так. Даже бессмертные меняются: никто из эльфов не хранит старинные кружевные мантильи и веера ручной росписи, поломанные игрушки своих прабабушек, фарфоровые статуэтки с отбитыми носами, театральные программки, сумочки с бисерной вышивкой. Эльфы любят вещи, они наделяют их душой, но они ими не дорожат. Вещь в их понимании есть нечто сравнимое с представителем смертной расы; я бы сказал – чуть лучше, потому что вещь должна быть полезна или красива, иначе ничто не оправдывает ее существования. Согласно этому взгляду, вещи свойственна смерть, а зачем хранить труп в своем доме? Скорее уж свойственно вампирам, кого на их пути не сопровождает ничего, кроме вещей.
В любом случае, отворение ее жилы прошло еще более безболезненно. Жалкие полшажка на пути к удовлетворению любопытства, и вот уже на столе перед Ховански стоят две хрустальные стопки.
– Вы не изменились, друг мой, – сказал он Альбину, пригубив его «сок».
Альбин и бровью не повел в ответ на это – «друг». Едва ли хоть один из прочих чистокровных спустил вампиру подобную вольность.
Глотком «сока» от Марджори Пек мэтр омыл полость рта, взгляд его стал отсутствующим, веки прикрылись. На белую кожу без признаков возраста легли круги теней от платиновых ресниц. Пауза тянулась столь долго, что я подумал даже: не отравился ли театрал и гурман кровью нашей Мардж? Стал бы я сожалеть? Не уверен. В конце концов я полицейский, мое дело охранять овец, а не дружить с волками.
Наконец, понемногу он позволил драгоценному напитку протечь в горло.
– Ну? – спросил Альбин. – Могу я обнять новообретенную сестру, или мне подождать с изъявлениями родственных чувств?
Ховански промокнул губы салфеткой.
– Мне не удалось распознать в этом божественном сидре мятную ноту, – вежливо сказал он.
Мардж энергично ругнулась вполголоса. Дерек склонился к ней: тут же выяснилось, что разочаровала ее вовсе не упущенная возможность заполучить себе доменное имя первого уровня, а «пустое» заклинание из аптечки, которым она пыталась остановить кровь. У Альбина точно такое же сработало безупречно. В одном месте покупали. Пришлось действовать кустарно: перевязывать, одновременно шипя, бранясь и посылая безадресные проклятия.
Все время, пока мы суетились с запястьем Мардж, Ховански сидел тихо и только поводил перед носом бокалом, в котором оставалось еще на полглотка сомнительной крови Марджори Пек. Чем бы она там ни отдавала, вкус ее явно был ему приятен.
– Может ли быть так, что мятная нота потерялась? Эльфийская кровь изрядно разбавлена.
– Вот это вряд ли. Мятный вкус, как бы ни был он слаб, ни с чем не спутаешь.
– Хорошо, – ровным голосом подытожил Альбин. – Но букет описать вы можете?
– О! – шепотом воскликнул Дерек, и я тоже кивнул. Странно, что это не пришло нам в голову раньше.
В самом деле, если эксперт способен разобрать эльфийское разнотравье по нотам, да еще и расположить их по усилению, мы существенно сузим круг подозреваемых. Генеалогические древа Великих Домов – не тайна, и хорошо известно, кто с кем в какой степени родства.
– Сперва я докажу вам свою состоятельность, – медленно сказал мэтр Ховански. – Ваш отец, разумеется, Мята, причем с обеих сторон: дед и бабка по отцовской линии происходили из одного дома. Ваша матушка, Альбин, была урожденная Барбарис, и Терн – по материнской линии. Дед Барбарис родился, соответственно, в доме Барбариса от союза с дамой Каштан…
– С бабушкой – мимо, – заметил Альбин. – Бабушка – Терн только по матери, а по отцу происходит из Дома Дуба. Хотя это как раз тот случай, когда кровь супруги подбирали, чтобы она была сильнее…
Вампир снисходительно усмехнулся.
– Дражайший друг, неужели вы думаете, что я не распознал бы вкуса Дуба, если бы он присутствовал в смеси? В метриках вы можете писать все, что угодно. Допускаю также, что Дом Дуба так и остался в неведении на этот счет, что, возможно, и к лучшему. Дама Дуб, ваша почтенная бабушка, имеет обоих родителей из Дома Терн. Я могу назвать год, если пожелаете.
– Это все, – потрясенно спросила Марджори, – только на вкус?
Ховански поклонился:
– Я не изучал древо моего друга специально, чтобы показывать публике дешевые поддельные фокусы. Впору открывать контору, чтобы идентифицировать ронинов, вы не находите?
– Если бы вы нуждались в деньгах – безусловно, – согласился я, скользнув взглядом по его вечернему наряду. – Но дать им знание – одно дело, а заставить Дом признать их – совсем другое. Я бы даже сказал, эти два действия почти не связаны. Общество должно изрядно встряхнуть, чтобы эльфы изменили свои позиции. К тому же легализация вас погубит.
Собственно, любой из нас, псов общества, обязан уничтожить это без соблюдения какой-либо процедуры. И он это знает, осенило меня.
– Единственный вкус, который я могу тут, – он указал на стопку с кровью Марджори Пек, – распознать – яблоко. Я неспроста назвал этот напиток божественным сидром. Более того, он настолько силен, что я не в состоянии выделить за ним никаких дополнительных оттенков. Я бы сказал, что в роду мисс Пек случались только близкородственные браки. Это возможно?
Он обратил в сторону Альбина вопросительный взгляд.
– Это абсолютно исключено, – ответил наш эльф. – Дома Яблони нет и никогда не было.

* * *

И это все?
Мужчины разошлись, вяло предположив, что ответ на загадку превращения крови Марджори Пек в яблочный сидр лежит «за пределами нашей нынешней ситуации». Слишком заняты, э? Сопроводили Ховански с лестничной площадки ритуальной фразой: «уходи, и возвращаться не смей», отнесясь к этой глупости до смерти серьезно. Все. Отмерили для нее определенное количество сил, а остальное принадлежит обществу и его неразрешимым проблемам.
Что все это значит? Это не может ничего не значить.
В обществе исчезла магия: ну и что? Для нее, Мардж, магия исчезла давно. В каком-то смысле она обменяла свою единственную бесценную магию на Дерека. Дереку не понять, в нем магии не больше, чем в старой подметке. Что, разумеется, не мешает ему быть милым, дорогим, любимым, единственным.
Кто была моя мать, кто была мать моей матери, что за цепь трагических случайностей стерла из эльфийских архивов всю эту ветвь? И были ли это случайности? Что готовит яблочный сидр в моих жилах этому крошечному и уже живому существу? Девочка ли это?
Ответ лежит за пределами. А где лежит сам предел?
Поздно ночью в однокомнатной съемной квартирке есть только одно место, где можно задавать себе подобные вопросы. Разумеется, в ванной, сидя на бортике и глядя в собственное, отраженное в зеркальной дверке лицо, как в чужое.
Оно изменилось, словно глина, из которой лепил его скульптор, была еще сырой: а мастер взял ее лицо в ладони – нежно, почти любовно, будто она, Мардж, была божественной царицей, и только так волшебник мог прикоснуться к ней! – и оттянул все назад, к вискам. Тревожное, неземное. В стареньком зеркале с поврежденной амальгамой значимы только низкие брови и требовательный взгляд: почему я?
Так спрашивают мудрого волшебника, который огорошил тебя миссией: спаси, мол, мир, кроме тебя – некому. И мудрые волшебники отводят взгляд и отвечают: так получилось. Кто-то где-то встряхнул мозаику, и сложился кусок, который – ты.
В этом деле никто не поможет, как никто не выносит за тебя, и никто не родит. Дерек сказал бы умное слово: иррационально!
Среди множества струн, пронизывающих мир, одна-единственная напряжена. Только ее звук верен.
Мне придется отправиться в путь. Сделать несколько шагов – и исчезнуть. Потому что… потому что, говоря по совести, я до смерти боюсь того, что происходит.

* * *

Все-таки это очень странное место. Мардж огляделась, стоя как шест посреди схваченной морозом поляны. Когда-то давно оно значило «безопасность», но те времена поросли быльем, и костровище тоже затянуло бурьяном. Бурьян был прошлогодний, почти белый и хрусткий от серебряного инея, унизанный недолговечными брильянтами, и родись Мардж гламурной эльфой в хорошего дома – уписалась бы от восторга ввиду этой нерукотворной красоты. В бурьяне рассыпались в рыжую пыль консервные жестянки: единственное, что свидетельствовало – да, мы были тут! Мы – это я, Марджори Пек. Я – шла этим путем. То есть я знала, куда лежит мой путь, и думала, что другого для меня нет. И вот я снова здесь, как будто кто-то меня вернул и заставил пересмотреть и переоценить все, что было до сих пор.
Мардж опустилась на полешко, на прежнее свое королевское место-трон, и обернула тартаном колени. Трон иструхлявел. Годы пожрали следы, а вместе с ними и нас. Марджори Пек больше нет, а то, что есть – больше не Марджори Пек.
Ну и что же такое эта девица Пек, та, что ничего не боится потому, что страх – ее главное секретное оружие?
Все началось с того, что мы были детьми. Ничьими и никому не нужными детьми в жестоком мире. С чего бы нам было любить его и желать сохранить в неприкосновенности? Мардж пошла учиться на юриста потому, что хотела найти в системе слабые точки и бить туда, пока система не начала бы двигаться туда, куда бы ей стоило пойти, чтобы все стало лучше. Думаете, она такая была одна? Ничего подобного.
За несколько недель до того, как мы узнали, когда все еще шло своим чередом, Мардж была на студенческой вечеринке. На какой-то квартире, куда в условленное время за ней должен был заскочить Дерек, и она слонялась по комнатам, в сигаретном дыму, как одинокая ведьма, которую пригласили из милости, пугала уединившиеся парочки, тянула бесконечные часы и искала тех, кто думал бы с ней одинаково, знал больше и мог бы объяснить ей в правильных словах, как сделать так, чтобы стало хорошо и ко всеобщему благу.
Они же умные. Они ж почти все эльфы – из Сорных Трав, из разночинцев, из бастардов, не принятых никем, и их потомков. Хлебнувшие лиха, злые, знающие много слов. Тусующиеся вместе, объединенные ненавистью к чистым, у которых все есть. Леонард Львиный Зев, говорят, сидел за участие в беспорядках. У Азалии шрамы на запястьях. Они пьют, курят, целуются между затяжками. Пепельные волосы женщины сливаются с сигаретным дымом, а ногти – с вином. Кто то ставит на Гракха Шиповника, кто-то и Гракха ни во что не ставит. Кто-то роняет ломберный столик. Мардж тонет в горячих речах и в умных словах, комнаты превращаются в лабиринт, в ушах настойчивая просьба Дерека не пить много. И скорее бы уж он…
– …террор, – говорит Азалия.
У нее низкий мурлыкающий голос, выкатившееся слово это как нельзя более подходит ее рубиновым устам.
– Террор – ерунда, – возражает Леонард. – Производственные отношения должны соответствовать производительным силам. Бить надо по экономической базе. По основам.
Руками, которые только что обнимали женщину, он делает округлый жест.
И эти – тоже не те. Все, что им надо: это поговорить, и когда они твердят о политике, они на самом деле говорят о себе. Они бы поменяли власть, но на себя только. Зачем это Мардж? Речь ведь на самом деле о будущем детей из работного дома. Она совсем запуталась, ища кого-нибудь, кто умнее ее, кому можно доверить свои помыслы и самое душу. Или, может, у нее просто аллергия на сигаретный дым?
– А где они, основы? – спрашивает Мардж. – Палата выборных представителей из олдерменов, а над нею Палата Лордов, но кто сделал так?
Ей не нравится, как Азалия смотрит на нее. Она считает Мардж дурой. Вопросы эти никому не нужны. Эльфы Сорных Трав много лет сидят вот так, расписав свои стойкие ненависти и случайные любови, и планы, которым если и суждено претвориться в жизнь, то не сегодня.
– Эксплуататоры всегда между собой договорятся. Эти своего не упустят.
Однако Леонард задумывается. Из соседней комнаты выкликают тост, звенят бокалы, хлопает дверь.
– Должна быть одна неподвижная точка в самом центре, – отвечает он. – Некое Правило или Закон. Или Слово. Одновременно ось мироустройства, краеугольный камень и подпись, скрепляющая общественный договор. Сущность, вычисляемая исключительно философски. Нечто, условно называемое Королем.
– Но ведь нет никакого Короля?
– Значит, это Король, которого нет.
Азалия смеется недоверчиво и визгливо, но Леонард задумчив и сильно пьян, и вроде как бы забыл про женщину на своих коленях. Марджори кажется почему-то, что он серьезен.
– Так что я говорил про экономическую базу? Все здесь держится на магии…

* * *

Как забавно. Как странно. Марджори поднялась, машинально отряхнув юбку. Это место в ее сознании всегда звалось Безопасностью. Оно принадлежало только ей. В некотором смысле оно как Дерек. Сюда она попадала отовсюду, но уходила только одной дорогой: в Город. Но в Городе нынче нечего искать. Ну или так – в городе есть Дерек, который делает свое дело, и сделает его, если его можно сделать в принципе. За Городом наши возможности равны, но он не пойдет за Город, если у него нет версии. Без версии на поиски может сунуться только ненормальный. Например, беременная женщина. Дескать, каприз.
И кстати, что я ищу?
Не знаю. Знаю только, что непреодолимая сила не позволяет мне оставаться на месте в покорности и ожидать. И я думаю, что это знак. Честно говоря, я вообще не думаю. Хотя, честно говоря, я уже корю себя дурой. Я ведь даже не знаю, что там, если не спускаться к ручью, а наоборот, подняться по склону, миновать рощу и выбраться из лощины на просторную, продуваемую ветрами и совершенно бескрайнюю пустошь.
Ветер ударил с такой силой, что Мардж сама себе показалась очень высокой. Ветер здесь не привык встречать препятствия. Словно он всю землю облетал с ликующим присвистом, и всё убиралось с его дороги. Он входил в грудь как меч и вырывался между лопаток, как крылья. Расправив обернутый вокруг талии тартан, Мардж накинула его на плечи и пригнулась. Ее великое путешествие началось.
Ветер принес с собой снежную крупу, сухую и острую как битое стекло. Может, это был последний снег в году, но сейчас в мире не было ничего, кроме снега, и никакой надежды, что это пройдет. Ветер сдувал снег с плоской равнины, но тот цеплялся за сухую траву, белые ручейки струились среди ее пучков и кочек, забивались в трещины в земле. Всю землю грозило затопить молоком, да и в небе не было веселее. Летели в никуда клочки рваных туч. Пусто, пусто, пусто, и не за что зацепиться ни душе, ни взгляду.
Куда идти? От города прочь, а дальше? Дальше просто идти, лишь бы не стоять, пока несут ноги, которые где-то там, далеко внизу и как не свои: в том смысле, будто и усталости в них нет, и ветер им нипочем, и холод позднего злого апреля, и будто бы в них одних, вопреки поговорке, вся правда.
И беспредельное одиночество как единственно возможная альтернатива. Марджори Пек боролась с ветром и размышляла: кем надо быть, чтобы в ее состоянии предпочесть тому – это? Что именно в ней заставляет ее выбрать одиночество, и что в одиночестве такого есть… И в одиночестве ли соль? Чего она ищет? Ответа, помощи, гарантий, что все будет хорошо? Себя?
Ее словно ватой обложили: существовал лишь ветер и снег, а земля, кажется, не сдвигалась под ногами с места, проскальзывала, и она, Мардж, вовсе не двигалась вперед. И никаких ориентиров на местности, глядя на которые она могла бы соизмерять свой путь.
И даже усталости не было. Марджори не могла сказать, прошло ли уже несколько часов, или она только что пустилась в дорогу. Как будто и время больше не играло по правилам.
Правила или отсутствие правил, или отсутствие правил как своего рода новое правило? Снег налипал на ресницы и таял на них: Мардж знала, что ничего не увидит за белыми текущими стенами, но все равно поминутно вытирала глаза, поминутно жалея, что рук у нее не три. Одной она придерживала под подбородком тартан, а другая занята была узлом с термосом и бутербродами.
Сперва она подумала, что ей померещилось. Параллельным ей курсом двигалась другая женщина, которую рассудок Марджори в первый момент принял за саму Марджори – в отражении или в мираже. Ведь именно так она выглядела со стороны, отделенная пеленой падающего снега. Высокая худощавая женщина в черном, судя по пластике – молодая, в тартане, накинутом на голову и плечи. Даже юбка на ней была той же длины: на две ладони выше щиколотки, и такие же удобные туфли. Незнакомка точно так же с усилием продвигалась навстречу ветру и точно так же заслонялась ладонью от летящей в лицо снежной крупы. Ах да, и узла при ней нет.
– Эй! – окликнула ее Мардж. – Доброго вам дня!
Это прозвучало достаточно глупо, но ведь если нет правил, то нет и оценок.
– Куда вы держите путь? Не по дороге ли нам?
Незнакомка не ответила, или сделала это тихо, но явно сменила галс и двинулась курсом на сближение.
– Когда-то меня звали Фара, – сказала она.
Нет, она вовсе не походила на Марджори Пек. Лицо ее было как будто вдавленным внутрь – без мысли о каком-нибудь несчастном случае или травме, а черты… черты и впрямь напоминали бы Марджори Пек, как если бы лицо Фары было внутренностью маски, которую отлили с Марджори Пек.
– Вы видите мою беду, – ответила она, хоть Мардж ни о чем и не спросила. – Мой свет погас.
Словно в подтверждение ее слов в глубине лица встрепенулся огонек, лизнул его поверхность, вырвался наружу скудной вспышкой и сник, оставив воспоминание, как сгинувшая с молодостью красота.
– Строго говоря, я уже не могу зваться Фарой. Разве только Рефлектором.
– Это, – Мардж немного подумала, – было важно, не так ли?
– Разумеется. Светить собственным светом или отражать чужой – большая разница.
– И вы идете искать причину?
– Нет, – Фара коротко рассмеялась. – Я ищу того, кто найдет причину. Во мне осталось слишком немного собственного света.
– Людям свойственно стареть, – глубокомысленно заметила Мардж. – Почему вы уверены, что это не естественный процесс?
Фара отвернулась. Наверное, она испытывала неловкость от того, что кто-то, кто бы он ни был, видит ее лишенное света лицо.
– Я прежде никогда не умирала, – сказала она. – Говорят, это всегда случается однажды. Но разве это естественный процесс, если однажды это происходит одновременно со всеми?
– Всеми? – Мардж обернулась.
Ветер перестал, однако снег стал плотнее и тяжелее. Руки у нее покраснели и замерзли: Фара сняла с пояса шерстяные перчатки и протянула ей. Мардж смутилась.
– Что я могу дать взамен?
– Ничего. Дойдите.
– Постойте! А куда идти-то?
Фара отвернулась, надвинув свой тартан на лоб, и Марджори внезапно обнаружила, что стало совсем темно.
– Фара, постойте? Кто такие эти все и где они?
– Смотри вокруг, дорогая. Смотри вокруг!
Если в этом совете было столько же здравого смысла, сколько в перчатках, пришедшихся, что и говорить, вовремя, то последовать ему стоило.
Если тебе так надо, почему сама не идешь?
Хорошенький вопрос. Не говори о достоинстве с тем, кто не хочет умирать: нет в том достоинства, чтобы им указывать.
Что ты знаешь об этих? Да ничего! Мы в Городе используем магию как подспорье в ежедневных делах, а что мы знаем о тех, кто благодаря магии жив? Чей порождающей сутью является магия? Для кого нет магии – и жизни нет? Так бывает?
Я-то испытываю от ее исчезновения только мелкое бытовое неудобство! И… и что еще?
Марджори Пек никогда не отличалась широтой души. Точнее, души ей хватало на тех, кто близко, и тех, кто имел основания претендовать, собственно, на ее душу. Прочие шли по разряду врагов либо конкурентов. Сограждан в целом ей было не за что любить, напрягаться ради них она б не стала. У нее сложилось четкое представление о тех, ради кого стоит порваться, а прочие лесом шли.
Стало как будто светлее, и ветер утих. Светился выпавший снег, и еще какие-то огненные червячки, которые при ближайшем рассмотрении оказались скелетиками. Они плыли с неба вниз, смешиваясь с редкими последними снежинками, и были похожи на фигурки, скрученные из проволоки и раскаленные добела. Вокруг слабым ореолом жара трепетала почти невидимая призрачная плоть.
Здесь нет правил, здесь другие правила. Наши правила остались там, за каменной стеной, в пределах которой стеснился Город, самодостаточный и забывший все, кроме себя. Почему-то Мардж подумалось, что если бы с гоблинами накаливания все было в порядке, она бы не увидела их скелетики сквозь трепет воздуха: а только шарики золотого света. И они бы, наверное, не падали тогда, а поднимались и плыли по воле верховых ветров.
А беда-то общая!
В свете светлячков Марджори добралась до скалистого выступа, выпершегося прямо посреди пустоши, нашла в нем уютную складку и свернулась там. С облегчением сняла туфли с ноющих ног и заботливо завернула ступни в уголок тартана. Гоблины накаливания опускались вокруг, прямо на камень и в снег, от них шло ровное тепло.
Соприкасаясь с землей или снегом, они гасли, а камень от них делался теплым. Не своя постель в своем доме, но ничего, бывало и хуже во времена боевой юности – на чердаках и в подвалах.
Смыкая глаза, Марджори и думать не думала, что может не проснуться.

* * *

Небо похоже на стеганое одеяло. За ночь сдуло снег, камни остыли, тело затекло: особенно ноги, согнутые в коленях. Обычные камни, из тех, что каждый год выпирает на крестьянских полях, неровные по краям и плоские – откуда только берутся. Знай убирай их и в стенку складывай. Кто ж ей про поля рассказал? Во сне видела?
И ведь не просто рассказал: помнилась ей на внутренней стороне закрытых век яркая зелень плоских долин, простеганная каменными изгородями. Мардж сползла со своего ложа боком, неуклюже, нащупывая опору вытянутой ногой. Бока болели так, словно она сама стаскала сюда все эти камни.
Так и есть: ступни отекли, туфли с утра не надеть. Собственное тело предает, превращается в ненавистную помеху. От своего тела не убежишь, да и не на чем. Ноги, ноги мне нужны пуще всего, что есть. Марджори Пек никто без ног. Было б лето, пошла бы босиком, но не сейчас же. Не по ледяным камням и не по жесткой стерне.
Утренняя ломота лечится контрастным душем. На худой конец умыванием. Можно и ноги вымыть, авось попустит. Марджори скатала чулки, спрятала их в туфли и неуверенно ступила наземь босой ногой, белой после зимы. Чувство воды – а это еще откуда? – заставило Марджори спуститься под крохотный уклон, и глазу-то почти незаметный. Там под высокими прошлогодними травами и плакучими ветвями низких ив бежал ручей. Сизые воды завихрялись вокруг камышин, Мардж постелила на берегу тартан, встала на него коленями и некоторое время бездумно любовалась изъеденным водой ледяным кружевом у кромки. Потом набралась духу и зачерпнула горстью воды.
Ветер по мокрому пришелся как удар жестью: кожа вспыхнула как костер. Сначала Мардж показалось, что это струйки воды, стекающие с лица, с бровей и ресниц, и с мокрых волос шутят с ней шутки. Спустя пару секунд она проморгалась. Прозрачные тени, полурастворенные в воде, не исчезли. Смешно, но в первую минуту Мардж казалась невероятной не их полупрозрачность, но то, что кто-то вообще сунулся в воду по этой температуре!
Она, видите ли, вообще думала, что вчерашние чудеса приснились ей, и что за каменными стенами нет ничего, кроме пустоши и ветра. Про речных наяд она… что-то слышала, не больше, однако они представлялись ей веселыми розовотелыми тетками, шумно плещущимися в голубых водах и радостно взвизгивающими от щипка.
Куда деваются девы вод с наступлением холодов? Зимуют в подводных пещерах вместе с раками? Вода-то на точке замерзания! Раненько они проснулись.
Гибкие полупрозрачные тела полоскались в воде вместе с ветками ивы и были цвета воды, а вода – цвета пасмурного неба. Может, это они из зимы такие вышли? А пригреет солнышко, заголубеет река, зазвенит степь – и распахнется душа.
Марджори подняла голову и поняла, что весна не придет никогда. Так и останется в мире ветер и мелкий колючий снег. И смертное отчаяние неприкаянной души, которой и надо чего-то, а чего – бог весть. Проклятый апрель.
Умереть…
Шааа! Это не ко мне! Я вам не принцесса на горошине.
– Эй, – сказала Мардж. – Привет, красавицы. Чего это вы малахольные такие, как в воду опущенные? Ну то есть…
Речные девы переглянулись. Будь Мардж мужчиной, они бы наверняка попрятались, а вышли б только при свете луны. Но Мардж была женщиной, живой, молодой, да к тому же еще и красивой, вполне подходящей, чтобы потрындеть с ней о своем, о женском.
– Вот, – сказала одна, – доставая из-под корней ивы подмоченный и обтрепанный модный журнал "Эльвиэолла" года так позапятидесятого. – Мы доселе жили и не тужили, как вдруг прочли, что целлюлит – это стыдно! Такие ли мы были прежде?
– А с чего вы стали другими?
Они бы покраснели, если б в них оставалась жизненная сила или если бы вода была более теплой.
– Мы все, что тут предписано, делали. Гидромассаж, водорослевые компрессы, песчаный пилинг, диета без соли, без жира, без углеводов. Всю зиму, чтобы весна – а мы красивые. Ну и вот…
Речная дева пошарила рукой в воде.
– Истерлись мы, – призналась она с подкупающей откровенностью. – Выше пояса вот так, как вы видите, а ниже… начисто.
И показала клубок подобранных стеклянистых кишок, которые в силу их прозрачности в воде было просто не видать. Мардж охнула, осела на пятки и зажала ладонью рот. А она еще напиться здесь хотела!
Вряд ли эти помогут. Им бы самим кто помог. Будучи знакома с Чиной Шиповник, Мардж прекрасно помнила, какого мнения об индустрии рекламы и шоу-бизнеса придерживалась та, кто увязла в нем по уши. «Помогает ли? – Да кто ж его знает? Разве у меня был когда-нибудь целлюлит?»
Вот не удивлюсь, если в этом журнале как раз Чина на развороте!
Поднявшись к куче своих камней, Марджори Пек не нашла кучи. Словно бы та здесь и не ночевала. Вместо кучи ей осталось пятно, пролежанное на прошлогодней траве некоей габаритной тушей, и еще – глубокая борозда в том направлении, куда по-видимому удалилась туша.
Грызя на ходу сухарик, Мардж скорым шагом двинулась следом. Борозда была – знак.
Дракон был старомодный, с множеством декоративных излишеств на корпусе, а главное – очень большой, «летающая крепость». Тогда было модно отделывать наружку искусственным камнем. Марджори ему обрадовалась. Сказать по правде, она уже сожалела о том, что пустилась в путь пешком. С другой стороны – а был ли выбор? Опять же если дракону все равно, может, им по пути?
– Увы, – огорчил ее дракон. – Я не могу взлететь.
Он поднял крыло, которое волочилось по земле, пока он шел пешком – такой непривычный и унизительный для дракона способ передвижения! – и расправил его, чтобы Марджори могла рассмотреть.
– Видишь ли, барышня, исходя из законов физики подъемной силы этого крыла недостаточно, чтобы мне взлететь без магии. А кому нужен дракон без неба? Дракон, который не летает – не социализирован!
Мардж ушам своим не поверила.
– Но как представить себе дракона без неба?
– Мы и сами себя не представляем земляными червями, – сдержанно согласился бронированный монстр. – И это вполне достойное основание вымереть всем видом, не так ли?
– Погоди, – сказала Мардж. – А с чего это вы так зависите от социализации? Если вы вдруг не нужны обществу, это же не значит, что вы не нужны себе и друг другу?
Дракон вздохнул, порыв горячего ветра пронесся над ухом Мардж и опалил метелки степных трав.
– Упоение драконьим танцем в небе, – сказал он, – это часть магии дракона. У нас два крыла: воображение и вдохновение. Иссякни оба, дракон умрет.
– А чьи, – спросила Мардж, – это должны быть вдохновение и воображение?
Дракон сардонически улыбнулся зубастой пастью: легкий дымок вырвался меж клыков, как дыхание в мороз.
– Когда все на свете создавалось из слов, вдохновение принадлежало тому, кто делал слова. А воображение – тому, кто им внимал… Пока драконы парили в небе, ничто не было непреложно. Вы меня понимаете? Действовали некие законы, способные отменить саму безысходность.
Мардж забежала вперед и остановилась перед самой мордой.
– И куда вы в таком случае идете?
– Я ищу холм с красивым видом, – серьезно ответил дракон. – Я лягу там и усну. И стану камнем. И может быть, в мои живописные руины станут приходить те, в чьем сердце еще вздрагивают драконьи крыла. И тогда мне приснится, что я жив и парю в небе.
– Что-то тут не так, – сказала Мардж. – Замкнутый круг какой-то. Отсутствие магии убивает драконов, а гибель драконов ведет к сокращению магии. Значит ли это, что магия жива, пока вы держитесь на крыле, что вы – вечный двигатель магии? Или магия – ваш? И что в таком случае произошло с миром? Мы все вляпались в драконье дерь… простите, впали в большой драконий авитаминоз?
– Магия не подчиняется логике. Помнишь, как семь слепцов описывали слона? Так вот и магия: каждый, кто рискнет выводить ее законы, должен понимать, что держит в руках только хвост или только хобот.
– Я бы сказал, что магия – это способность удивляться, – продолжил дракон, обнаруживая, что размышлял на эту тему. – Но ты не забывай, маленькая мисс, что я держу только хвост слона.
– Если ты расскажешь мне, как выглядит хвост, я присовокуплю это знание к своему: ведь я знаю, как выглядит хобот.
Странный то был разговор. Из-за края земли выкатывалось красное яблоко солнца, мороз пощипывал щеки, твердая поверхность пустоши вздрагивала под тяжелой драконьей поступью. Вспыхивали в его каменной шкуре слюдяные чешуйки: сбегали по ней огненными ручейками, складывались в причудливые руны. Свет насыщал степь, тени плясали и били ногами в бубен. Где-то тут магия определенно витала: сама или остатки.
– Сначала, – сказал дракон, – было это.
Это видимо означало пустоту вокруг, и в этой пустоте не было кроме них ни единой живой души.
– Нет, неправильно. Здесь много кто есть, просто они появляются в нужный момент. И что такое живая душа? Эльфы вон считают, что и вещи имеют душу, правда – не все вещи, а только сделанные вручную. Вещи красивые и старые они даже считают равными себе. Они также думают, что вещь, которую долго использовали, тоже оживает и приобретает собственный характер, привычки и даже карму. Красиво стоящий камень, любое дерево, источник или водоем – одушевлены. Новые фабричные вещи эльфы считают мертвыми или, скорее, нерожденными. Более того, есть среди эльфов правое крыло, кто отказывает в наличии души низшим расам. Так вот, я говорю, что не было ничего этого в начале времен!
– А степь была?
– Была. А после вырос город, и те, кто попал внутрь каменных стен, оказались в ловушке. Будучи лишь порослью от материнского корня, они стали учитывать только самих себя. Они угодили во внутренний мир, и стены теперь диктуют им новые правила. Они стеснены! Они слепы и знают, скажем, – дракон оглянулся на собеседницу, – только ногу своего слона. И полагают, будто слон состоит из одной этой ноги.
Красное яблоко взбиралось на небосклон все выше и припекало спину. Мардж сдвинула тартан с головы.
– Хочешь сказать, будто здесь свобода, и всяк живет как знает?
– Я не хочу сказать, что одно лучше другого. Доброй душе, для того, чтобы оставаться доброй, иногда нужно побыть одной, не так ли?
– Я не добрая душа, – возразила Мардж. – Я дура беременная. Как я буду рожать ребенка в неустойчивый мир? Магия лежит в его основе, рухнет она – порвутся общественные связи, да что там связи! Ни медицины, ни образования, ни промышленного производства. Что останется? Этика? Падут темные века, каждый встанет сам за себя; кто сильнее, тот и будет прав, а мы не так уж сильны. Я не могу мыслить понятиями: это в моем положении слишком жирно. Мне нужно, чтобы земля была под ногами, небо – над головой, а ребенок в школе, сыт и необижен, и чтобы кто-то знал, как лечить его, если что. Если что-то кроме магии способно обеспечить общественный порядок, пусть обеспечивает; если нет – давайте магию чинить, причем быстренько и все вместе! Иначе пока сильные выясняют, какова будет новая платформа мироустройства, мы все пропадем. Они ж это… мыслят понятиями! И понтами. Им живых людей доверять никак нельзя.
– Живых людей вообще мало кому можно доверять, – вздохнул дракон. – Да и мир, если подумать, лучше всего спасать в одиночку.
– Да я и так в одиночку. Ты скажи мне: куда идти и кого спросить?
– Идти? – дракон покачал огромной головой. – Я уже не хочу никуда идти. Вон холмик, который мне нравится: дойду и лягу, и хватит с меня. А тебе куда идти – ума не приложу. Я бы посоветовал тебе идти домой – в твоем-то… мда. Но тебе ведь бес втемяшился. Я б спросил у ясеня, конечно. В смысле – у Великого Древа в Средоточии Мира. Ясень все знает. Правда, не припоминаю, чтобы он кому-нибудь ответил.
– А как к нему идти?
– А как угодно. Здесь правил нет. Если ты хочешь прийти к нему быстро – придешь. Если не хочешь – будешь блуждать, сколько ноги носят, а потом – в зависимости от того, чего будешь хотеть больше. Не исключено, что больше всего тебе захочется лечь и умереть. И будет так.
– А если не пришла, куда надо, значит – недостаточно хотела?
– Значит так. Иди. И да пребудет с тобой Сила.
Дракон подогнул лапы и лег в продуманно изящную позу. Еще бы, он рассчитывал украшать собой гребень холма до скончания веков. Небрежность тут недопустима. Понимая, что ему было бы приятно, Мардж обошла его по часовой стрелке, приподнимаясь на цыпочках, чтобы заглянуть в окна.
Снаружи живописная развалина, изнутри – просто ржавый автобус с изрезанными сиденьями. Были бы тут дети – с восторгом и трепетом лазали бы внутри. Им только дай куда залезть, я знаю. Я еще помню.
Я не люблю детей, кто бы что ни думал. Я слишком хорошо знаю, как неуправляемы и жестоки могут быть дети. У них нет кодекса чести: никто не объяснил им, чего нельзя, и главное – почему нельзя. А если даже и объяснил – их еще не обожгло этим «нельзя». А если и обожгло – как меня! – девяносто девять из ста вернут ожог куда попало, потому что если меня можно, то почему других нельзя? Так формируется норма. А норма формирует общество.
Зачем я тогда связалась с орочьими детьми? Одной было бы проще.
Вот уж не потому, что я была им нужна, что без меня из них вышли бы новые злобные ублюдки. Это мне нужно было объяснять им правила, следуя которым вместе мы будем сильнее и встанем против всего мира, если мир встанет против нас. Они подпирали меня, как поросль подпирает ствол. Они были нужны мне, потому что думали, будто бы я им нужна. И теми, кем я их сделала – я их любила. Я вложила в них часть себя.
Брэк! Думать вредно. До сих пор принцип моего выживания состоял в том, что опасность превращала меня в дикого зверя.
Значит, говорите, ты получаешь то, что хочешь? А если не получаешь, значит – недостаточно хотел? И чего же я хочу? Нет, дружище, извини – мне бы, конечно, хотелось, чтобы ты снова взмыл в небо, по доброте моей душевной, но, сказать по правде, я этого хочу недостаточно.
Мне хочется знать, куда мне идти – и желательно без лапши на ушах и без этого вот «недостаточно хотела»!
Марджори сгрызла еще сухарик. Суицидальный дракон хуже манерного эльфа, честное слово. И она сильно подозревала, что Великий Ясень будет еще хуже.
Что-то вроде Гракха Шиповника, только с корнями до сердца земли и ветвями до неба. Виснуть на нем я не собираюсь.
Слюдяные чешуйки дракона вспыхивали снопами света, огни перебегали по бокам его и спине, как ящерицы. Руны. Или буквы. Или стрелки. Весь он был как огромное табло. Воля моя – считать ли это знаком. Вот это, к примеру, слово: первая буква как будто «я», далее неразборчиво. Некоторые чешуйки повреждены. Чисто кроссворд – и кончается на «ня», и вот тут цифры. То ли шестьдесят пять, то ли… Ладно, неважно, главное стрелка. До Ясеня, надо полагать, сколько-то миль. Спасибо. Больше ничего не надо. Подбросил бы – спасиба было бы больше.
По склону вниз в лощине как будто стояла деревня. И хотя, наблюдая издали, Марджори Пек не обнаружила на улочках никаких хождений, она рассудила, что если войдет туда днем – большой беды не случится. Если там будут люди – хорошо, удачный случай отдохнуть и поесть горячего. Если людей там нет – сгрызть сухарик и посидеть, скинув туфли, под крышей. Заодно осмотреться и поразмыслить: куда идти и как управляться с правилом «правил нет». У хорошей хозяйки информация не пропадает.
А я хорошая хозяйка? Ну и жена там, мать?…
Хорошая бы мать сидела дома, а то и лежала, лелея свои отеки и утреннюю тошноту. Да и добрая жена написала бы мужу что-нибудь кроме «ужин на плите, ушла погулять, вернусь, когда захочу». Невозможно сказать человеку: «не тревожься», и быть уверенной, что он так и сделает. И кто сказал, что Дерек только за нее тревожится? Что для него это непонятное, живое внутри? Считает ли муж это своим, частью себя в той же мере, как сейчас оно – часть Мардж, как семечко – часть яблока?
Она остановилась. В дюйме от носка ее туфли в дорожной пыли – то был песок, а не пыль! – лежала большая голубая стекляшка. Солнце играло в ней, преломляясь на гранях. Мардж поддела находку туфлей: втоптанная в землю золотая цепочка потянулась за камешком, поскакавшим прочь.
Марджори невольно огляделась. Вокруг не было ни души. Штука… выглядела неправдоподобно дорогой. В гномском вкусе – те любят большие камни, считая их ценными сами по себе. В отличие от эльфов, которые называют крупные драгоценности булыжниками и никогда подобное не наденут. Поделки гномов дороги, эльфийская работа – бесценна. Недаром они предпочитают работать с духом, с настроением. К желтому металлу не прикоснутся, и бриллианты у них – как роса. Недолго поколебавшись, Мардж подняла находку с земли. А дальше что?
– Эй! Эй!!! Кто это потерял?
Слова повисли в прозрачном хрустком воздухе и сделались его частью. Никто не отозвался, даже эхо. Мардж подошла к стене ближайшего дома и постучала в нее сгибом пальца.
Стена плоско упала. За нею не было ничего. Потрясенная – даром, что предупреждали! – Марджори Пек обошла упавшую стену кругом, стараясь на нее не наступать. Здесь все не то, чем кажется? Толкнула рукой плетень – он развернулся и оказался связками соломы.
Из-под ног убегала рассыпанная низка розовых жемчужин: Марджори наклонилась за одной, почувствовав напряжение и протест в поясничном позвонке, и увидела вторую, а следом еще. Крупные, они показались Мардж жирными на вид, и почему-то напомнили утрешних мавок, полурастворившихся от антицеллюлитного обертывания. Жемчуг выглядел что-то вроде дорожки. Ее как будто куда-то вели.
Можно счесть за знак, но почему-то не хочется. Возьму три игрушки, а больше – остерегусь. Шалое дело. Не маленькая.
Полно, да я ли это говорю? Еще бы год назад хватала б их одну за другой, как сорока, не задумываясь, куда тянется дорожка, помеченная красивыми бусинками.
Я. Есть дорога вперед и дорога назад. И если я оглядываюсь порой, это не значит, что я пойду вспять. Сейчас все по-другому, и по-прежнему не будет.
Дальше – больше. Из песка поодаль торчала диадема – тонкая, как лунный свет сквозь отверстие от вязальной спицы. Угу, и брюлики точь-в-точь как Мардж подумала минуту назад. Пыль, а не камешки. Марджори подержала изящную штучку в руках и бросила. Ну не бросила, конечно, положила бережно под стенку, подальше от центра улицы. Взять с собой – а куда ее денешь? Стоит она как царство, а выльется в объяснения с полицией. Откуда взяла, да что там делала… Тьфу! Разве как игрушку взять, для малой, но в карман не лезет. И вообще, как-то глупо это выглядит – карманы этим вот набивать. Еще и в тартан увязать, и на шею-голову… Сухари ж ради бирюлек не выбросишь.
Она оступилась. В глаза бросилась чеканная золотая брошь с геометрическим сквозным узором, вся в бугорках и зигзагах, похожая на маленький круглый щит с филигранной каймой. Брошь была красивая, и Марджори ее взяла: ею удобно тартан сколоть на горле. В конце концов, если сыщется здесь кто-то живой, она ему это все отдаст. Брошь на видном месте: дескать, найденное не краденое, а встречу хозяина – верну.
Все это было более чем странно.
Небо темнело: близился то ли дождь, то ли вовсе вечер. Подойдя к кирпичной стене, Марджори отодвинула ее прочь как дверцу шкафа. Ей наконец повезло: открылось нутро дома, без внутренних стен, едва накрытое колпаком крыши – с прорехами, но с винтовой лестницей, ведущей на верхнюю… слово «этаж» тут не подходит… платформу. Инстинкт дикого зверя диктовал перед лицом неведомой опасности залезть повыше. Мардж подобрала юбки и полезла: всерьез опасаясь, что лестница сложится под ее ногами, а то и в землю уйдет – с нее станется. Здесь все не то, чем кажется.
Пока поднималась, то и дело обмахивала с лица паутину: не живую, клейкую, а такую, какова она бывает в брошенных домах. Сухая, легкая, повисшая в проемах фестонами. Неживая паутина. Нежить. Это, чтобы это ни было, построено не для житья. Как бы сюда затаскивали мебель? Разве что краном, отодвинув стену. И куда она делась, мебель?
Здесь на сравнительно новых досках пола не было ничего, кроме пыли и самой Мардж. В эти доски никогда не впитывался запах домашней еды. Это был обманный город, город-ловушка, в котором не текло время. Не жизнь, а только видимость жизни.
Мардж не чувствовала его. Ей не хотелось ни есть, ни спать, ей было все равно, сидеть или лежать. Исключительно рассудочно, без какой-либо нужды она расстелила тартан и вытянулась на нем: на боку и опираясь на локоть. Место, которое она выбрала, располагалось по левой стене, посередине между лестничным люком и высоким незастекленным окном, в которое лился лунный свет. Паутина колыхалась на нем как богатая фестончатая занавесь. Эльф мог бы сделать такую штору: эльфы любят выдавать искусственное за природное. Спокойно и без всякого интереса она наблюдала, как от нее отделилась вторая Мардж, бледно-голубая, просвеченная луной насквозь. Будто бы до сих пор их только брошь скалывала их воедино. Мардж Вторая вышла на середину, раскинула руки и закружилась, подняв лицо. Круглые блики теплых цветов, от оранжевого до малинового, кружились вместе с нею, а на коже проступали угловатые синие линии – и складывались в неведомые письмена.
Мардж Первая наблюдала за своим магическим двойником с совершенно несвойственным ей аутизмом. Если это магия покинула ее и собирается уйти по лунному лучу во всем многоцветьи рушащегося мира – ей все равно. Она всегда была одна. Нет, с появлением Дерека это изменилось в той степени, в какой такие вещи способна изменить любовь, но – до определенной степени. Эти правила всегда действуют докуда-то.
Можно ли выдать за магию что-то похожее на магию? Что останется, если магия уйдет? Это тело на полу – на что оно похоже? Только плоть и искра сознания в нем. Упавший плод, что его ждет?
Гниение.
Марджори повернулась набок, согнула ноги в коленях и обхватила себя руками. Не надо пафоса. Мы с Дереком не одно. Мы с Дереком двое в лучшем смысле этого слова, а именно: складываемся в сумму, а если придется – сможем стать двумя по одному. Никто никому не нужен так, чтобы до смерти, и чтобы после смерти, чтобы человек ушел – и мира вместе с ним не стало. У каждого есть своя жизнь, и всякая мозаика складывается заново, кусочки ее заменимы.
И до сих пор Марджори Пек это устраивало. Почвой, на которой она стояла была ведь нелюбовь? Мир, его правила, и те, кто этим правилам следовал – порядок вещей раздражал ее, притом у нее были смутно осознаваемые силы изменить все это. Ну – не изменить, противостоять. Быть вне круга.
А Дерек был внутри всегда. У него есть мораль и добродетель. Слова, произносимое асоциальной полуэльфой Марджори Пек с презрением и сквозь зубы. Если оставить Рохле его мораль и добродетель, ему их вполне хватит для полноценной жизни. Страховочный трос. А она, Мардж, всю жизнь исполняет смертельный трюк под куполом цирка.
Лунный свет, сочащийся в окно, лежал на ее ступне и не сдвигался. Здесь не было ни времени, ни смерти. Чудовищ тоже не было. Мардж не могла сказать, почему она это знает: ее чувство внешнего мира почему-то обострилось и сделалось… совершенным? Она могла бы остаться здесь навсегда: перламутровые слои времени наросли бы поверх, сохраняя ее в глубине жемчужины. Остановились бы все процессы, кроме мыслительного. Счастья она не обретет, это верно, но говорят, его и нет – счастья. А есть покой и воля.
Один-единственный человек мог бы изменить ход вещей. Дерек. Она, Мардж, споткнулась на бегу об его пресловутую мораль, и обернулась рассмотреть ее, и была очарована настолько, что решилась в жизни все изменить. Бывает, оно бывает на самом деле! Дерек решил бы за обоих: не будет так. Но я жду от Дерека другого. Я хочу, чтобы он убедил меня, дал мне доказательства, что без меня – и без него! – наша мозаика рассыплется. Не будет никакой мозаики без слов, сказанных вовремя, прекрасных глупостей и подаренных вовремя цветов. Пошло говоря, я хочу, чтобы Дерек меня спас. Я нуждаюсь в любви.
Вся магия может катиться в тартарары, земля – расколоться на куски, которым всех зашибет, тело останется тут навечно: но что насчет семечка в нем? Яблоко катится от яблони, но от семечка ему не убежать. Никто не умрет, но никто и не родится. Марджори Третья так и останется внутри.
Как луч, попавший внутрь самоцвета-ловушки: мечущийся, отражаясь от замысловато нарезанных граней, и не способный выйти наружу. В какой-то момент Марджори было наплевать: она лежала в лужице лунного света, раскинув руки, будто тот грел ее.
До определенного возраста душа питается надеждами и манящими горизонтами. Потом, рано или поздно ты встречаешь первую стену, которую ни плечом снести, ни головой проломить. Что теперь? Ничто не изменится, никто никуда не пойдет. Клочок неба над головой в каменном колодце, где ты неожиданно себя обнаружил, становится все меньше, все дальше.
Ты уже ничего особенного не можешь. Есть кто-то больше тебя. Сильнее, умнее, красивее. Выше по должности. У тебя нет надежды однажды прыгнуть выше и дальше всех и сорвать себе самую яркую звезду с неба. Заработать или украсть все деньги. Но можешь подставить плечи другому.
Подставить плечи – это ведь все одно, что на шею посадить?
Чего ради и с какого удовольствия? С удовольствием, если это будет Марджори Третья. Если ты ее оставишь внутри самоцвета, кто тебя простит? Ты можешь выбрать вечность только для себя. Ты должна идти. Ты никогда в жизни не была так должна.

* * *

Так вот что ты выбрала! Если до сих пор весь этот квест был капризом, придурью, танцем на барабане, то теперь Мардж еле переставляла ноги, будто бы стан ее жестоким колдовством сковали железными обручами, а поясницу нагрузили булыжниками. И ветер в одночасье сделался встречным, острым как меч, а из земли словно нарочно выперло смерзшиеся комки и камни. Ноги – которые так далеко внизу, вы помните? – так и норовят подвернуться: сверху-то почти и не видать, куда они встают.
Вся мера ответственности рухнула разом на плечи и согнула ее – навстречу злому ветру. Шуткам конец, теперь все по правде. Теперь в какую сторону ни пойти – все равно, все дороги ведут к цели… или не ведет ни одна. Тут и глазу не за что зацепиться: кочки все похожи одна на другую, а кроме кочек и нет ничего. А даже если бы и было – Мардж до того не было бы никакого дела. Чрезмерная усталость отупляет. В этаком состоянии если и идти, то только прямо, потому что даже для поворота, не говоря уж о выборе пути, нужно усилие. Физическое, умственное – все едино. Умственное даже тяжелее. По дороге, намеченной хоть пунктиром, идти легче. Влачить свой скорбный дух, так сказать. Даже если дух вовсе не скорбный.
Ведь стоило ей сказать себе «должна», приподняться сперва на локте, сколоть брошью тело и вольно кружащуюся разноцветную феа – и луна сдвинулась с неба, за окном прошумел стремительный дождь, вбивший пыль в землю. Что-то там еще было живо, а живое – к живым.
А сейчас у Мардж сил нашлось только в землю перед собой глядеть. Так что, наверное, ей просто повезло.
Трава. Тонкая нитка зеленой травы вилась под ногами, и даже первоцветы в ней, как те жемчужины. Всякие, но все больше разноцветные примулы и мышиные гиацинты. Марджори углядела в том знак. Это ничем иным быть но могло, вокруг простирались все те же сирые равнины, утоптанные в пыль, а строчка зелени словно отмечала залегшую под кожей земли водяную жилу. Марджори развернулась и пошла по мягкой траве, и сколько шла – не помнила. Тут даже дышалось легче. Тропа стелилась шелком, а воздух лился медом и аметистовые крокусы раскрывались прямо на глазах. Пар поднимался от земли, и даже ветер как будто ослабел: уже не резал насквозь и пополам, а едва колыхал влажную теплую завесу, касался щек, приглаживал волосы. Это могла быть дорога хоть в ад, хоть в рай, хоть к цели искомой, а хоть бы и совсем наоборот. Как справедливо заметил дракон – в зависимости от силы желания, а другого закона тут нет.
Вот из-за этой-то завесы парного тумана Марджори Пек не сразу разглядела, что идет зеленой тропой не одна. Чей-то угловатый силуэт проступил чуть впереди, будто нарисованная тушью закорюка на белом холсте. Если бы оно стояло неподвижно, Мардж приняла бы его за огородное пугало и мирно прошла бы мимо: разве что задумалась, кого оно отпугивает. И от чего. А если бы оно шло со скоростью Мардж, она бы никогда его не догнала. А если бы скорее – скрылось бы в тумане совсем, и Мардж перестала бы о нем думать.
Интересно, на кой мне столь глубокомысленные умозаключения?
Когда же она приблизилась к этой странной фигуре настолько, что смогла ее рассмотреть, показалось, что оно, кто бы оно ни было – пьяно. «Закорюку» шатало, а пару раз она даже упала вперед, на выставленные костлявые руки. Нет, не пьяно. Пьяные валятся не так. Пьяные слишком поздно соображают, что падают. Оно… больно, как будто. Будучи по уши в метафизике, Мардж на секунду даже предположила, что это она сама тащится впереди. Она-Другая. В самом деле, откуда ей знать, может эта тропа – кольцевая, вроде круга жизни? Мало ли какие тут шутки? Вон, даже тартан на нем есть – драный, исходных цветов не разберешь.
Нет, не кольцевая. Впереди, там, где нога существа не ступала еще, не было ничего. Ну то есть было все то же: пыльная убитая земля, смороженная в комья. Ни травы, ни тем более цветов. Все мертво, страшно и безнадежно.
Существо впереди опять упало со стоном отчаяния и боли. Марджори хотела помочь, но побоялась: очень уж страшным оно ей показалось. «Оно» – потому что было оно таким худым, что на взгляд пол не определялся. Губ на лице не было вовсе, а в щели рта, края которого двигались, потому что существо ртом дышало, то и дело показывались крупные желтые зубы, некрепко сидящие в деснах. Бровей тоже не было, как ресниц на мятых веках. Глаза навыкате, все в красных жилках, непрестанно слезились, а дыхание вырывалось из груди с хрипом. Суставы – особенно коленные и те, что выпирают на запястьях – натягивали сухую серую кожу. Ноги были изранены и босы. Честно говоря, Марджори не могла себе представить, чтобы существо, которое выглядит подобным образом, было живым.
А за ним распускались цветы, и весна поднималась, как на дрожжах. Как это возможно?
– Вы устали, – сказала Мардж. – У меня есть сухари. Разделите их со мной?
Существо кивнуло, будто бы совсем не удивившись ни предложению Мардж, ни самому ее появлению. Они расстелили рядом свои тартаны, оба – на мягкой траве. Марджори Пек развязала платок с дорожным припасом. Это тоже сделка: за угощение платят россказнями. Все, кто как она, росли на улице и владели улицей, знают это Правило Дороги и следуют ему. Улица – она ведь та же дорога, только обстроенная домами. Тонкие прутики ивы пробились вокруг и потянулись вверх, огораживая их бивуак. У Мардж на глазах набухли почки, пробились зеленым конусом, задымились нежной листвой с серебристой подпушью.
– Куда, – спросила Мардж, – вы идете?
Существо пожало костлявыми плечами. Оно было немного занято: во рту у него размокал сухарь.
– Неважно, – прошамкало оно. – Не сочтите за грубость, мисс. Это неважно мне. Все затевалось ради того, что остается сзади, так что финал неважен! «Куда-нибудь» – вполне подходящий адрес.
Марджори оглянулась на зеленую борозду, расцветающую жизнью.
– Это был дар, – сказало существо, – данный нам при рождении. Нас было у матери семь, и можно было выбирать.
Оно посмотрело на мертвую округу, где царил, казалось, вечный ноябрь, а зеленая полоса, уходящая за горизонт, напоминала шрам.
– Прочие выбрали идти по цветущей земле, не оглядываясь. А я…
– Но почему?!
Оно ухмыльнулось во все свои пять зубов и поглядело вниз с холма.
– Возможно из вредности. И с другой стороны: что может быть лучше, чем сказать – это сделал я?
– А те шестеро? Что они?
– Они выбрали идти по цветущим землям, питая себя эманацией жизни. Может быть, они стали бессмертными богами, не знаю. Я стараюсь не думать об этом.
– А вы питали Бесплодные Земли эманацией себя? И… как долго?
– Долго. Во мне много жизни. Было много. К тому же в детстве это вовсе не в тягость. Это так забавно, и восхищаются все: родители, соседи, учителя. Ты прикасаешься к камню, и по нему вьется плющ, лилии и розы отмечают твой след… Отсюда рождается безумная тяга: еще, еще, еще! Каждый твой шаг – это сад.
Оно закашлялось.
– Но Бесплодных Земель так много, – осмелилась Мардж, когда существо утерло ладонями брызги слюны. – И шестеро ваших братьев и сестер где-то там, возможно, продолжают пожирать их. Вас не хватит.
Оно откинулось на локти и мечтательно сощурившись посмотрело вдаль.
– Вы не поняли. У меня нет ни малейшего чувства долга. Я делаю это для себя. Я так хочу. Я прошел здесь. Вот мой след.
– Но как, как младенец может выбирать такие серьезные вещи? – Мардж аж задохнулась от негодования. – И кто дал право родителям выбирать такие вещи?
Эээ. Глупость. Правил нет. «Это» было ребенком, который творил чудеса походя, со счастливой улыбкой, и все вокруг восторгались им. Потом оно стало подростком и жаждало самореализации. Потом… потом, как водится, наверняка был период, когда ему захотелось разделить свой мир с кем-то, кто будет ему так же рад. Но тут его поджидали очевидные сложности. Потому что это – не норма. Потому что оно могло, конечно, вырастить вокруг себя и своей избранницы (условно говоря о ней в женском роде) маленький прекрасный садик посреди самых-пресамых Бесплодных Земель, но сами Бесплодные Земли вокруг были как пустая страница или канва, как ненаписанная книга в голове. Оно не могло остановиться, оно не могло ни отдать себя, ни разделить, и в конце концов в его личном мире остались только Бесплодные Земли, поле непаханое, пахать которое – только собой. И не пахать нельзя, потому что бросишь – и на этом кончишься сам. Выбора нет. Выбора никогда нет. Так говорят те, кто уже сделал выбор.
– Выбор был всегда, – сказало оно. – Ничто не мешало мне встать и сказать: «хватит, не хочу и больше не буду». Да, я опустею, но кто сказал, что я не сумею заполнить пустоту? Я достаточно горд, чтобы ценить то, что я есть, но я достаточно здраво мыслю, чтобы ценить то, что есть другие люди. Их другую полноту. Их способность растить свои сады. Я мог бы, да, и я бы даже не сожалел.
Оно ухмыльнулось, что означало, должно быть, извиняющуюся улыбку и кряхтя встало.
– Мне много о чем думается, пока я хожу.
– Вы много где ходите, – эхом отозвалась Мардж, поднимаясь ничуть не легче. – Далеко ль до Ясеня?
– А зачем тебе Ясень, милая?
– Да так… спросить кой-чего хочу.
– У Ясеня-то? Да он так просто не ответит. Ясень дорого берет. Ясень тебе, милая, сгодится только чтоб повеситься, а ты же не за тем идешь.
Не твое дело, хотела огрызнуться Мардж. Я и сама не знаю, за чем я иду. Ты вот сам – за чем идешь, кроме как за смертью?
А кому она нужна, словесная жестокость? Что на ней вырастет?
– Что тебе до того, даже если бы я и повесилась?
Вот. Так-то оно больше похоже на разговор.
– Ты спозади меня пришла. Ты в моем следу возникла. У меня к тебе должно быть… чувство. Ясень тебе не подмога – он пуп земли, и только. И знание его для тебя пустое, про шестеренки в небе и причинно-следственную связь. Благословение – вот за чем ты идешь. Яблоню ищи. Только Яблоня знает, что для живого хорошо, а что плохо.
– А она мне скажет?
А если вдруг она скажет, а я не поверю? Это ведь общая судьба для прописных истин.
– Эй! – заорала она вослед, когда это уже спустилось с холма в намерении продолжить путь. – Кто ты? Как звать тебя?
Оно обернулось.
– Метафора.

* * *

Над древом познания добра и зла неслись злые обрывки черных туч. Никогда еще Марджори Пек не была так одинока. Если прежде болели у нее только спина и ноги, то сейчас неизбывно и как будто беспричинно ныла душа. Плакала, как скрипка, которой холодно, а сама Мардж холода почти не чуяла.
Зряшное место, а к другому уже не дойти. Вот дерево, что ростом почти до небес, и все оно мертвое. Узловатые голые ветви, кора в трещинах и буграх. Ствол – не то, что обхватить, обойти лень. Корни выперло из земли, а между ними вороха старых листьев, слежавшихся настолько, что и ветер их не берет. И только одно яблоко висит-болтается на ветке, все никак не сорвется, как жизнь на волоске.
Как жизнь… Ну вот, пришла, а дальше что? Обреченно вздохнув, Марджори расстелила тартан так, чтобы под ним пришлась подушка из прелой листвы, а могучий ствол защищал бы от ветра. Все в Мардж стыло и ныло, и не то, чтобы физическая причина была тому виной.
Зачем я здесь? Чтобы просто прилечь, подтянув колени повыше и обхватить себя руками за плечи – так стоило ль из волшебного дома уходить? Что такого знает Яблоня? Что такое Яблоня вообще?
Символ. Древо познания добра и зла, оно же генеалогическое. А что символизирует мертвая яблоня? Конец всему?
Идешь, идешь… пока не упадешь. Сейчас даже это ее не волновало. Ей хотелось просто полежать: казалось, что от палых листьев пахнет теплом. Заснуть, не замечая, как покрываются инеем пряди волос… Я не устала, мне не больно, я просто…
Я хочу смотреть на розовые небеса и голубые облака в них. Я хочу быть счастливой. Слабо ныл живот, будто и не болел, а пел тихонько и почти неслышно. Марджори положила руку на него. Спокойно, девочка. Я тут. Я свернусь вокруг тебя, как дракон вокруг сокровища.

* * *

Без ремесла, без гроша за душой,
но с массой волос, что черной волной спадала до черных пяток…
Б.Брехт «Ханна Каш»
Возле нее стояла женщина: она как будто вышла из ствола. Больше ей просто неоткуда было взяться. В самом деле, нечего и думать, чтобы такая дама в бирюзовом платье в пол преодолела весь этот путь через Бесплодные Земли и даже пятнышка на подол не заработала.
Серебряное ожерелье лежало у дамы на груди, огромное, как лисий воротник, покрывало все плечи и вниз спускалось до пояса. Оно было отковано в форме венка из лилий или, может, орхидей, и обрамляло даму как треугольная рама – острым концом вниз. Голову венчала корона темных волос, а вместо лица было зеркало. Когда Мардж встретилась с ней глазами, то оказались ее собственные глаза. Только очень лощеные дамы из самого высшего света умеют так вот держать руки сцепленными под грудью и не чувствовать при этом никакой неловкости.
– Ты Яблоня? Ты… живая?
– Не будем умножать метафизику, прекрасное дитя с яблочной кровью. Что значит в нашем мире быть живым?
С яблочной?… В этом все дело? Я должна была сюда прийти? Меня ждали?
– Это то самое яблоко, которое сгнило? Между мною и им – какая связь?
Дама подошла к Яблоне и встала, прислонившись к ней спиной.
– Когда-то в добрые времена тут было много яблок, и они наследовали друг дружке по правилам иерархии ветвей, – сказала она. – Есть многое, чему причиной я. И как поросль от моего корня ты должна это знать.
Марджори Пек приподнялась, опираясь на руки. Та эльфа, прапрабабушка? Но почему? Я думала, все проще: эльф соблазнил смертную, сделал ей ребенка и ушел без оглядки. Что могло заставить эльфу…
– Когда я была девчонкой, юной, чумазой и совершенно дикой, меня прибило к банде таких же, как я. Я была Сорная Трава, никому не нужная и злая на весь мир. Я – губы ее дрогнули, – не помню имен. Только лица. Наш главарь, как я понимаю, мечтал изменить мир, даже если придется строить его заново на развалинах. Я не понимала его причин: все-таки он был намного взрослее каждого из нас. Почему он увидел во мне Силу, достойную его великой цели, я не знаю и до сих пор. Нашим замком были развалины старой мельницы, и главарь целыми днями считал, чертил, что-то мерил шагами, а мы были предоставлены сами себе.
– Теперь, с неизбежностью взрослея и поневоле познав много зла, я удивляюсь тому, как мы, дети пустоши, были тогда невинны. Наверное, я должна поставить это в заслугу главарю. Мы были при нем равны, как братья и сестры: в любой другой банде моя участь была бы иной.
Девчонка в рваном тартане с черными волосами, висящими вдоль лица. Существо, полное неистовой Силы, видимой для того, кто посвятил жизнь изучению линий Силы. Она вставала в словах такая… узнаваемая! Здесь, на краю земли, где все не то, чем кажется, было на редкость странно внимать простой человеческой истории. Человеческой – потому что никакой нет разницы в расе, когда женщина рассказывает о счастье и несчастье.
– Но волчата взрослели, а мир все никак не менялся. Среди нас был парнишка, младше меня, дружелюбный, как щенок: он привязался ко мне и всюду ходил следом. Почему-то это раздражало главаря: однажды он бросил мне сквозь зубы, что так я никогда не вырасту. Никто не понял, что он имел в виду. Если он вдруг боялся соперничества, считая, что отношения могут развиться, если он хотел получить меня для себя – он мог это сделать в любой момент. Но его интересовало что-то другое, а что – я тогда не могла понять. Но это было более чем серьезно.
– Он убил моего «щенка». Ударил ножом в спину, проходя мимо, когда мы сидели на берегу мельничного пруда, и молча ушел, оставив меня наедине с бездыханным телом, а также – наедине с моим смертным ужасом и горем, со скрученным в душе воем – впиваться пальцами в трещины земли.
– Я воскресила его. Меня на это хватило – но я не знаю, как. Я положила руку на его спину и выла без слов в злые убегающие облака, оставшись в дикой оглушающей тоске. Мальчишка открыл глаза, поднялся на четвереньки и отполз в сторону. И не глядел на меня, как собака, наученная плеткой. Он совершенно исцелился, но больше ко мне не подходил. Для меня это была потеря.
– Он был человек?
– Когда я смотрела на него, он казался мне хищной птицей, вроде беркута. Я и сейчас помню только глаза: желтые, под низкими бровями. Он смотрел на мир с высоты и мыслил категориями. Знаешь таких? Еще двоих, парня и девушку, он столкнул в мельничный пруд, когда мы просто стояли рядом. Я не могла ничего сделать, но так хотела… я видела, как поднялись над поверхностью воды их размазанные образы, и их унесло ветром. Тогда я поняла, что он ставит надо мной какой-то опыт. Наверное, он пытался проявить мою Силу через гнев…
– И ты родила от этого чертова ублюдка? – не выдержала Мардж. – Ненавижу умников, что по ту сторону добра и зла! Я бы убила его, раз он пожелал так вот пробовать моей Силы!
– Мое отчаяние, непонимание происходящего и горе почему-то не превращались в гнев. К тому же я только что увидела смерть, которая оказалась обратима. Это перевело смерть в разряд скучных событий.
– А после? Потом ты еще воскрешала?
– Нет, – сказала ее прабабушка. – Как я уже сказала, я больше не считала смерть чем-то таким, чему в мире места быть не должно. Как сказал главарь: «похоже, ты не гарантируешь результат».
– Это был другой человек, он пришел к нам через Пустошь, говорил с главарем, и тот сперва хватался за нож, а я смотрела на них издали и знала, что уйду с тем. Здесь меня уже ничто не держало.
– Когда главарь вынул нож, тот, другой, расстегнул сюртук, снял шейный платок, раскрыл на груди сорочку и показал выжженный на груди знак. Это не твое дело, сказал он, и наш атаман почернел лицом, должно быть от зависти. Это мое дело. Я заберу ее.
– Что такого в выжженном знаке? – фыркнула Мардж, а прабабушка улыбнулась ее нетерпению и глупости.
– Знак был выжжен изнутри. Яблоко. Ты готов платить чужими жизнями, я заплачу своей.
– Не понимаю! – воскликнула Мардж. – Зачем так уж нужно крушить мир?
– Миры должны обновляться – так или иначе. Мечты о том, каким прекрасны будет новый мир, некоторых увлекают столь сильно, что они перестают видеть вокруг.
– И тогда раскалывается земля, умирают от унижения драконы, гниют яблоки и засыхают яблони, – сказала Мардж, которая недаром общалась с Метафорой. – Что тебе было в том, втором?
– Я знала, что он будет любить меня всю жизнь, пока внутренний жар, выжегший клеймо на его груди, не испепелит его вовсе. И мне было все равно, меня ли он любит, или Силу в своих руках. Заодно мне выпало узнать, что Сила, вызываемая к жизни страхом и гневом, отчаянием и одиночеством – ничто перед Силой, пробуждаемой любовью. Потому что любовь включает в себя это все. То есть вообще – все.
– Я знаю, – откликнулась Мардж. – В конце концов, они тоже знать не знают, из какой мозаики складывается наша любовь. И пусть. Таким образом, вы вступили в союз, который прикончил этот мир – раз, и моего прадедушку – два. А хорошее из этого что-нибудь вышло? Вон, дерево засушили…
– Засушили? Да мы первыми вкусили от ее плодов, и не удивлюсь, если Добро и Зло тоже мы открыли. Четыре полных поколения эльфийских жизней даже в бурную эпоху могут накрыть всю историю мира, каким ты его знаешь. Мир должен меняться, иначе он просто сгниет, как это яблоко. Как старый Король. Будущее такая вещь, иной раз оно пугает настолько, что, кажется: лучше б его и вовсе никогда не было, так ведь?
– Что толку в трупе старого Короля, если нового нет?
Дама-Яблоня прищурилась, как это может сделать только эльфа бальзаковского возраста: достаточно мудрая, чтобы не раздражаться глупостью молодых.
– Как это нет? Думай дальше. Ничто не то, чем кажется, и вся логика – женская. Вот яблоня. Во мне яблочная кровь, и в тебе такая же. Яблоня – тайный Дом. На смену старому Королю непременно приходит новый. Приходит… или его приносят, если он достаточно мал.
Мардж, даром что уже лежала, почувствовала себя так, словно ее сбили с ног. Медленно-медленно подняла глаза на прабабку.
– Словно я и без того не любила бы это дитя так, словно на нем белый свет клином сошелся?
– Апрель, – сказала на это Яблоня, – кончился.

* * *

Май вступил в свои права, полыхнул цветением яблонь: месяц, когда тебе кажется – нет, ты твердо знаешь! – все будет хорошо, все будет прекрасно, все обязательно будут счастливы. Нет, все счастливы уже теперь! Дракон, упивавшийся свободой и волей, нес Марджори Пек домой, поплевывая огнем на законы физики, а снизу зеленая стрела весны упрямо пробивала бурые Бесплодные Земли. Верещали в воде веселые розовотелые нимфы с признаками начинающегося целлюлита, и, прячась в ветвях ивы, к ним приглядывался какой-то заинтересованный бог. Когда же солнце растеклось по горизонту, а после – вылилось за него, множество золотых шаров повисло в небе, сгустилось пламенем на шипах драконьего гребня и острых кончиках его крыл, подобно эльмовым огням, сеткой заткало ночь. Девушка Фара взглянула в небо, прикрыв глаза рукой, и ослепительный луч ударил из ее лица.
Мимо лотка, где цветочный фей продавал ленты, хлопушки и мелкие заклинания-потешки к майскому дню, Марджори вошла в подъезд. Полосатая кошка, нарисованная на стене мелом, забралась вместе с нею на третий этаж.
Дерека не было. Обычное дело: его работа суток не считает. Дверь привычно отворилась на кодовое «сим-сим». Хозяйский глаз Мардж углядел пивную жестянку, стыдливо спрятанную под диван, однако посуда была вымыта – даже кастрюля! – и на двери холодильника синим фломастером написано: «Вернусь поздно, жду». В холодильнике нашелся свежий кефир.
Внезапно стало нечего делать. С кефиром в руках Мардж устроилась на диване, подобрав под себя ноги и завернувшись в тартан. От скуки включила ЖК-палантир и пустила в фоне очередную трансляцию заседания Палаты Общин. Как и не уходила из дому! Тот же Гракх Шиповник на трибуне зачитывает отчет Комиссии по лицензированию. Благодаря своевременно принятым энергичным мерам, как-то: мораторию на магическую деятельность, борьбе с нелегальными производителями бытовых и промышленных заклинаний, арестам крупных партий контрафакта – ситуация стабилизировалась. Особенную благодарность Глава Комитета выразил диаспоре гномов, чьи инженерные разработки позволили свести к минимуму негативные последствия вынужденных перебоев. Камера показала лицо гномского представителя: похоже, он хотел бы рассчитывать не только на слова благодарности, но опасался, что ими одними дело и ограничится.
Внезапно в рядах секьюрити произошло движение: человек в тартане Шиповника в нарушение утвержденной процедуры протиснулся к самой трибуне. Гракх увидел его и сделал крохотную паузу. И чуть заметно кивнул: мол, да, пропустите. Зал загудел, ожидая, что произошло чрезвычайное, и сейчас последует экстренное сообщение. Человек в тартане Шиповника подошел к Гракху и сказал ему на ухо пару слов. Оператор-умелец взял в этот момент крупный план лорда Шиповника. Зал затаил дыхание, но ему не бросили даже кости. Читайте с лица, кто умеет: яростного и страстного, и полного неистовой надежды под корочкой обязательного эльфийского льда. «На этом у меня все», – сказал Гракх, небрежно одной рукой скомкал бумаги и сбежал с трибуны. На свое место он, однако, не вернулся, а жестом предложил Хоресу Папоротнику взять бразды заседания, после чего во главе немногочисленных близких – в основном, секьюрити Дома – покинул зал так стремительно, словно был смертным.
Марджори посмотрела не него свысока.
«Вечный спикер» затянул столь же вечную песню про устойчивость мироздания, которое регулирует себя само, и про то еще, что недостойно вмешиваться в естественные процессы. Марджори непочтительно хмыкнула ему в лицо. Дом Яблони хоть и тайный, но старше их всех.
Новый Король вступал на царство.

Екатеринбург
03.12.2006

Лживая джинни

Повесть

Стремление отдать жизнь за великое дело – признак незрелости.
Взрослый человек хочет просто жить.
«Призрак в доспехах: Автономный комплекс» (слова «Майора» Мотоко Кусанаги)

Баффин никогда не смотрит в глаза, выдавая нам очередное задание. Глаза у него непрерывно и беспорядочно перемещаются: с декоративного пресс-папье на настольные часы гномской работы, подаренные коллективом к юбилею, с часов на чернильницу, с чернильницы – на третью пуговицу моего жилета, на немытую чашку, на ворону в окне. Будь в нашем лейтенанте хоть на кончике ногтя магии, он бы и ворох бумаг перелистал взглядом. Как дисциплинированные подчиненные, мы с Дереком Бедфордом, младшим офицером по прозвищу Рохля, следуем направлению мысли начальника. И направлению его взгляда. И в руки себя берем разве что на вороне.
– От зарубежных коллег получена ориентировка, – выдает наконец Баффин. – В наши края ожидается мошенница международного масштаба Аннет де Белльтой, она же Мадлен де Куртенэ, она же Инфэнция дю Брас, она же Эврибадия Челси… она же, – сверяется с записью под манжетой, чем портит все впечатление, – Бельфлер д’Оранж. Дама весьма любопытная. Соседи взять ее не смогли, придется действовать нам.
Перебрасывает нам вскрытый конверт с делом, с отметкой служебной почты. Дерек ловит его: он любит бумаги. Я занимаюсь остальным.
– Чем любопытна оговоренная персона? – спрашивает мой начальник. – И на какие меры предупреждения нам в отношении нее рассчитывать?
Баффин некоторое время жует воздух.
– Она делает из мухи слона, – говорит он. – В буквальном смысле. Она использует магию словесного преувеличения.
– Каким образом ей это выгодно?
– Бриллианты, – Баффин делается лаконичен. – Спекуляция. Большие камни стоят дороже.
Дерек думает.
– Но она же продает большие камни? То есть, в момент продажи никакого обмана нет.
– Но она не прилагает к увеличению их стоимости никаких усилий. Всего лишь пара слов лжи, а делать состояние на лжи – асоциально. К тому же, – буднично добавляет Баффин, – они вскоре сдуваются. Вы должны найти эту лгунью и арестовать ее. Это все. Свободны. Приступайте.
– По крайней мере не очередной висяк, – говорит Дерек, и я с ним согласен.

* * *

– Баффин как рупор социальной нравственности. Какая прелесть!
Тонкая это штука – социальная нравственность. Каждый готов ее защищать, однако каждый мнит себя ее мерилом. Лично мне для полновесного геморроя до конца дней хватило бы одного общественного порядка.
– Что вообще подходит под определение: делать состояние на лжи?
– Спроси у Альбина Мяты, – посоветовал я. – Он журналист, он умеет.
– Не любишь ты эльфов, Рен, – поддел меня Дерек.
– Никто не любит эльфов. Но Альбина, по крайней мере, можно терпеть.
– Угу. Он пиво пьет.
– А чем тебе не нравится Баффин? Собственно, каков социум, такова и нравственность, и Баффин как рупор ее.
– А чем тебе не нравится социум?
Я вздыхаю. Мы идем из участка, улицу обглодали дымчатые сумерки, все кажется черно-белым, или скорее черно-серым, посеребренным инеем, и только витрины сияют по обе стороны пути. Близится Ночь Зимнего Солнцестояния, и там, в другом, отделенном стеклом мире граждане покупают подарки. Серебряные шары, серебряная бумага, чуть слышный серебряный звон и шелест упаковочной бумаги – тоже посеребренной. Мир в ожидании чуда, на острых цыпочках, на пуантах. Свет витрин ложится на лицо Рохли и превращает его в маску, серебряную, с черными тенями, и выражение этой маски мне незнакомо.
Что мне знакомо, так это рыжая грива, пущенная кольцами по плечам, единственное яркое пятно в царстве оттенков серого. И пар дыхания, окутывающий нас как туман.
– Что может осчастливить эльфа? – спрашивает Рохля. – Эльф ведь и сам чудо, откуда ни взгляни.
Я понимаю, о каком эльфе он ведет речь.
– Как дела у Мардж? Скоро ли ей рожать?
– Хорошо, – отвечает он. – Нет, правда, хорошо. С нею вдруг стало удивительно легко, как будто сразу все изменилось. Будто бы сыскалось что-то недостающее или наоборот, потерялось и забылось то, что мешало. Закрылась дверь в темную комнату или открылась – в светлую.
Я даже не уверен, что он сказал это вслух, потому что вслух он сказал:
– Со дня на день ждем. В самый раз к Празднику.
Боятся – определил я по голосу. То есть Рохля боится один за всех, а Мардж – ни капли, и это тоже его пугает. Мардж, которая не боится – это новая Мардж.
– Все это дело с лживой джинни, – говорит Дерек, – одно сплошное дежа вю. Уже было. Помнишь, как мы ловили Мардж? У нее тоже была особенная способность исчезнуть, сделав несколько шагов. Опасная такая способность, и для кого-то, как всегда, весьма полезная. Держать эту, как ее… Инфляцию дю Брас подле золотого запаса страны, например? Я больше никогда, – он подчеркнул последнее слово паузой, – не применю военно-транспортного дракона против девушки с ребенком на руках.
– Девушки ж будут этим пользоваться, ты готов?
Он пожал плечами.
– Каждый случай – частный. По месту и станем решать.
– Командир, – ответил я на это, – там, где начинаются философские вопросы, там заканчивается нормальная работа отдела и начинается постижение Дао, каковое постижение всегда заканчивается тем, что лучше бы и вовсе ничего не делать, а сесть на бережку и пусть Река-Жизнь течет мимо. Нам это вправду надо?
Он фыркнул.
– Ладно, зайдем с другого боку. Что ты знаешь о брюликах, Рен?

* * *

В ювелирном магазине «Россыпь» приказчик-гном подозрительно глянул на латаные Рохлины рукава и артистично небритую челюсть. С таким видом – да и с троллем за компанию! – допускаю, ювелирные магазины впору грабить, а не шмонать. Но мы сегодня были зайками. Дерек смиренно попросил о консультации «как представитель Закона», и тогда к нам спустилась хозяйка – убеленная сединами мистрис Фанго, ростом Рохле до локтя. Мы оставили продавца с его витринами, а сами прошли за дамой в ее рабочий кабинет.
В силу специфики своего бизнеса, ювелиры с нами весьма приветливы. Личные отношения строятся на мелких услугах. А от личных отношений зависит рвение, если вдруг случится плохое. К тому же, если с нами тут будут недостаточно вежливы, мы можем пойти через дорогу и за угол, в «Старую копь».
Она даже предложила нам шерри.
Сказать по правде, я бы не пошел в «Копь». Они слишком респектабельны, у них дорогая клиентура. У мэтра Брабантуса, держателя «Копи», достаточно веса, чтобы в случае нужды выходить прямо на Баффина, и тогда мы забегаем и без каких-то там отношений. «Россыпь» пока не может себе этого позволить – мистрис Фанго вдова и хочет удержать в руках бизнес мужа.
– Меня интересует, – сказал Дерек, – не было ли в последнее время на рынке вашего товара значительного падения цен или, быть может, резкого изменения модных тенденций? Новых поставщиков, в том числе – частных? Уверен, вы с вашим опытом не оставили бы без внимания нечто выходящее за рамки… так сказать, обычного производственного процесса.
На тяжелом продолговатом лице гномки возникло выражение, которого я давно ждал. Напряглась и замкнулась. Включился внутренний монолог типа «почему я» и «лишнего бы не сболтнуть». И сиди гадай, какого оно рода, это лишнее: по нашему ли оно уголовному профилю, или же имеются в виду профессиональные секреты, могущие через нас уйти к конкурентам.
Друг мой, знаешь ли ты, что у нашей службы дурная репутация? Мы представители закона, облеченные властью, мы располагаем инсайдерской информацией, и что удержит нас от того, чтобы не попытаться обратить ее в деньги? Или, что скорее, расплатиться ею за услуги?
– Много ли вы знаете о бриллиантах, молодой че… инспектор?
– Что это способ, которым богатые мужчины могут быть поняты красивыми женщинами.
– Ну, это не единственный способ, – она усмехнулась. – Потому что, я надеюсь, вы не настолько циничны. И не настолько несчастны.
– Мы сотрудники отдела по расследованию преступлений, совершенных посредством магии, мэм, – мягко заметил мой шеф-напарник.
– Я магическими артефактами не торгую, – заявила мистрис Фанго, уцепившись за слово «магия». – Они, разумеется, дороже, но я не могу позволить себе неприятностей на ровном месте. У меня тут только банальные твердые камушки, от которых знаешь, чего ожидать. Чистота и величина камня, и искусство гранильщика – сколько оно стоит, столько и стоит. Остальное – не мой бизнес.
– А чем она так уж плоха, магия на камнях?
Ювелирша снисходительно усмехнулась.
– Одной из обязательных дисциплин нашего ремесла является магический сопромат. Вы, без сомнения, привыкли бездумно пользоваться в быту мелкими заклинаниями, наговоренными на бумажку магами-ремесленниками. Почему они используют именно бумагу – вы в курсе?
– Чем дешевле и недолговечнее материал, тем он восприимчивее к чарам. К тому же мы с вами говорим сейчас о ширпотребчарах, которые по определению должны быть одноразовыми, чтобы покупатель имел в них постоянную нужду. Это дает производителю постоянный доход. Немудрено, что бумажные ширпотребчары есть сфера приложения сил основной массы выпускников Магик-Колледжа. Предмет, на который наговорено долговременное заклятие, называется амулетом, и хотя такое возможно – амулет намного более трудоемок в производстве.
– Я слышал также, – рискнул вставить я, – что сила заклятия зависит не только от носителя, но и от природной способности мага.
– Да, не всякий маг управится со всяким материалом. Что же касается камней… – она помедлила. – Маги – я имею в виду сильных магов! – традиционно больше работают не с драгоценными, а с поделочными камнями именно потому, что такие камни намного меньше сопротивляются вмешательству извне. Возьмем, к примеру, бирюзу. Вы без сомнения знаете, – мы переглянулись, – что бирюза обладает собственной весьма сильной способностью отводить сглаз. Но сама по себе бирюза не столь уж редкий, и, прямо скажем, довольно мягкий в обработке минерал. Нежнейший жемчуг, страдающий от любого внешнего воздействия, включая непосредственный контакт с кожей – замедляет старение. Так и прочие камни, наиболее ценимые с точки зрения абсорбции магии: яшма, агат, хризолит, малахит, янтарь, и король литомагии – оникс. С другой стороны, у вас могут возникнуть серьезные трудности, если вы попытаетесь навязать камню свойства, не входящие в его исходный набор.
– А поподробнее про исходный набор?
– Помилуйте, инспектор, про это написаны книги. Сотни книг. Камни – как люди, обладают собственной способностью к магии. Заставить эту способность проявить себя, усилить ее до такой степени, чтобы проявления ее стали заметны – задача для умелого и талантливого литомага. Дело, знаете ли, в кристаллической структуре камня. Внедренная в таковую структуру магия либо разместится сгустками в ячейках кристаллической решетки, либо намотается на ее ребра. Во втором случае возникающая магическая индукция может существенно усилить свойства минерала. Идти поперек свойств камня, навязывая, например, бирюзе влечение к власти, а жемчугу – упорство в достижении цели бессмысленно, а зная, какая может быть отдача, если мастер не преуспеет – просто опасно.
– И вы, – подытожил Рохля, – амулетами не торгуете. Чем же, по-вашему, более ценны или интересны, как вы их назвали, твердые камушки?
– Мне импонирует то, что драгоценные камни магическому воздействию почти не поддаются, и самый устойчивый из них в этом смысле – алмаз. В этом смысле он практически так же неподатлив, как и при физической обработке.
– Как же их тогда обрабатывают?
– Алмазы гранят мелкими, менее ценными алмазами. Соответственно качества натуры литомага, решившего навязать алмазу свою волю, должны быть сравнимы с качествами алмаза. Таких магов мало. Я бы сказала, их почти нет.
– Вот как, – протянул Рохля, как если бы не знал, что сказать. – А существует ли минерал, заколдовать который невозможно в принципе?
– Есть такой, – согласилась наша хозяйка. – Никакие заклятья невозможно наложить на базальт. Он – третья опора мира, как первые две – добро и зло, а абсолютные вещи не меняют своих свойств. Потому они и абсолютны, если вы понимаете, о чем я.
Понимать-то понимаем, но насколько мы далеки с этим от цели…
– Простите, мэм, – вмешался я. – Есть ведь некий род заклятий, который может быть воспринят алмазом, ну и некоторыми другими минералами из высокоценных. Ну не то, чтобы легко, но…
Она медленно опустила тяжелые веки.
– Мне бы хотелось, чтобы вы мне поверили, господа – я считаю этот род заклятий преступным и сожалею о том, что он вообще существует на свете. По каким-то причинам к алмазам они прилипают крепче всего. Снять подобное заклятие невозможно – разве что уничтожив сам камень.
– И что же это?
– Да проклятье же.
Слово раскатилось и повисло, как барабанный удар, и только сейчас мы заметили, как вокруг тихо, как уже поздно, как опустел и вымер торговый квартал. В темном окне напротив бежало отражение рекламной строки «Россыпи» – «50% скидка на бриллианты».
– По счастью, – сказал Дерек, – нам не нужно сегодня касаться проклятий.
Да-да, не нужно их касаться! Мы, помню, полмесяца бегали по той же «Старой копи», когда кто-то наложил порчу на их бирюльки. От колец руки обсыпала экзема, от серег – воспалялись мочки ушей, а от колье вообще можно было заработать остеохондроз и защемление шейных позвонков. Думали – конкуренты, а оказалась чистейшей воды бытовуха. Проклятье не смертельное, но ядовитое страшно: мы получили скромное удовлетворение, увидев счет, который лаборатория заклинательной химии выставила Баффину за одни только расходные зелья для дезактивации этой дряни. Проще было уничтожить, но – как вы могли подумать! – это ж материальная ценность.
Мы с напарником очень не любим проклятия! Зря я вообще о них речь завел.
– Я предпочитаю оценивать и продавать блеск и игру, – сказала мистрис Фанго. – И про них я могу дать вам столько, что вы не унесете.
– Мы напряжемся, а вы постарайтесь подобрать слова попроще. Глядишь – и договоримся.
Нет ничего более далекого друг от друга, чем мой шеф-напарник и драгоценные камни.
– Расскажите нам, пожалуйста, из чего составляется выраженная в деньгах ценность ювелирного украшения с камнем, или даже только камня.
– Блеск, – повторила гномка, – и игра. Луч света на границе сред разделяется надвое: одна его часть отражается наружу и дает нам блеск, а вторая преломляется и проникает внутрь через верхнюю плоскую грань, называемую табличкой, – для наглядности она протянула нам руку с перстнем. – Как свет будет там преломляться – зависит от природных характеристик камня и от того, каким образом нарезаны грани на нижней его части, павильоне. И пока луч не выйдет наружу, он скачет там с грани на грань, снова и снова преломляясь и разлагаясь на цвета спектра. Это так называемая игра. Мастер-гранильщик, желающий заставить камень играть как можно лучше, должен нарезать как можно больше граней на основании, чтобы как можно сильнее дробить свет. Поэтому основание по толщине часто намного превышает коронку. На коронке, напротив, больше ровных, плоских, хорошо отполированных граней, ведь обязанность коронки – ловить свет. Вот это искусство в глазах профессионала и стоит денег.
– Крупные камни ценятся выше мелких?
Она усмехнулась.
– Это смотря кем ценятся. Вы спросили у гнома, вот и получайте гномский ответ. Вы ведь не предпочтете одну женщину другой только потому, что в ней больше весу? Эльфы вон вообще работают с алмазной пылью, в наших глазах годной лишь на то, чтобы ею шлифовать настоящие камни. Большие камни, – я посмотрел на ее руки и увидел, что кончики указательного и большого пальцев у нее расплющены. – Ну а что значит – ценятся? Я могу сказать, что этот камень умный, а этот – сильный, а вон тот – склонен ко злу, но я получу больший доход, продав полста работ с камушками весом в два-три просяных зерна, чем буду десяток лет выставлять в витрине сколь угодно искусно ограненный булыжник размером с кулак. Нет, может и найдется безвкусная дура, которая его захочет, и денежный мешок, который может себе это позволить, но это разовая «статусная» вещь, цена которой определяется тем, сколько за нее готовы заплатить, а не себестоимостью и трудозатратами. Как символ чего-нибудь-там, или для чар… Да, для чар, но мы уже оговорили с вами, что это могли бы быть за чары.
– А вы могли бы отличить зачарованный камень от обычного?
– Ну а что значит зачарованный? Мы, разумеется, применяем при огранке заклинания из номенклатурного отраслевого списка, но это касается исключительно технологий обработки. Я никак не влияю на свойства камня и могу доказать это посредством независимой экспертизы.
Не вопрос. В лаборатории, буде придется, размотают всю последовательность, как и когда предмет колдовали. К слову, у нас и штатный эксперт по камням есть, и все эти вопросы мы могли бы задать ему.
Вот только в принципе известно, кто у нас штатный консультант, и едва ли к субъекту, гарантированно работающему с полицией, наши мошенники, кто бы они ни были, понесут что-то интересненькое. Другими словами, зачем нам закидывать удочку там, где не клюет? А наши мошенники, если они хоть сколько-нибудь успешны, должны же быть хоть немного умны.
– Я, – гордо сказала мистрис Фанго, – могу отличить подделку! Вы бы видели, что народ пытается выдавать за честные бриллианты!
– Спасибо, именно это я хотел знать. И еще один вопрос, мэм. Такие большие скидки – с чем они связаны? Бриллианты ведь никак не скоропортящийся продукт. Мэм, я повторюсь снова – я не ищу в вашей деятельности ничего криминального. Я выясняю только общие закономерности вашей отрасли, и надеюсь, что вы поможете мне как гражданин, заинтересованный в стабильности бизнеса.
И каждый раз им это приходится втолковывать до полной потери убедительности в голосе и сведенных от канцелярита скул, и все равно они никогда не верят. Гномы упрямее камня. Они твердо знают, что вы не упустите выгоду, продав их секреты. Вопрос – насколько они неправы?
– Мы всегда сливаем старые коллекции, когда поступает новая.
– А с новой можно нам ознакомиться? Чем она принципиально новая?
Мистрис Фанго с усилием поднялась с деревянного кресла и отперла массивное бюро, такое огромное, что мне оно сперва показалось частью стены, и достала оттуда тяжелую металлическую шкатулку. Ключ обнаружился у нее на поясе. Отомкнула им цепь, которым шкатулка была прикована к кольцу где-то внутри шкафа. Другим ключом отперла саму шкатулку, а содержимое вытряхнула себе на ладонь.
– До начала продаж еще неделя, – сказала она. – Но раз уж полиция просит… смотрите.
Мы, как мальчишки, столкнулись лбами над столом.
– Не стану отрицать, что в большинстве случаев в наших «новых» коллекциях обновляется лишь дизайн, а мы не такая крупная фирма, чтобы самостоятельно разрабатывать новые огранки или ювелирные сплавы. Однако на нынешнее новшество я делаю ставку. Это называется «болотные огни». Возможно, – она выделила голосом это слово, и я понял, насколько она суеверна, – они взорвут рынок.
Они были маленькие, но сверкали так, что я вообще не видел в ауре блеска границ камня. Живой разноцветный огонь в горсти.
– Вы хотите сказать, что это сделано без волшебства? – недоверчиво спросил Рохля, а я подумал, что если бы кто заключал в камень живые души, как в сказках моего детства, то так бы оно и выглядело.
– Все, что вы видите, сделано исключительно технически. Взгляните, – она ловко подцепила толстыми пальцами сверкающую кроху. – Если направить свет прямо в табличку, камешек будет выглядеть совершенно темным. Но и насквозь луч не проходит. Павильон нарезан таким образом, что весь отраженный нижними гранями свет выбрасывается через табличку и боковые грани. Рундист почти круглый, колеты вовсе нет. Я берусь утверждать, что здесь в заданном весе достигнута наибольшая поверхность камня. Очень мелкая работа. Раньше камни этого калибра гранили исключительно «розой», а уж какие у «розы» в плане игры возможности… Да никакие!
Я слушал и диву давался. Казалось бы только что мы лицезрели гномскую подозрительность в ее цвету махровом, и нате вам: профессиональная гордость – еще одна примечательная грань отношений гражданина и власти, которую мы задели.
– Вы в оправу их намерены ставить? – поинтересовался Дерек как бы невзначай.
– Разумеется. Мои сыновья как раз…
– Взглянуть можно?
Мистрис Фанго, сделавшись очень недовольной с виду, вынуждена была позвонить куда-то в глубины дома.
– Григо, в какой стадии у тебя работа? Это неважно. Да, именно сейчас.
Если бы она была нашим начальником, мы бы тоже ходили строем и лишних вопросов не задавали! Спустя пару минут на пороге возник молодой гном с таким же, как у матери, тяжелым продолговатым лицом. Смотрел он встревожено, а в руках у него была папка.
– Это только эскизы, – торопливо сказал он, – причем даже не законченные.
Мать взглядом приказала ему все показать.
Я не большой мастер по всяким бирюлькам, но мне показалось, что Григо вдохновлялся эльфийскими образцами. В основе браслетов и диадем лежала сложно переплетенная сетка из ювелирного сплава, с растительными мотивами, очень красивая сама по себе. При виде высокого ажурного колье – такое анатомически не на каждую шею наденешь! – Дерек скептически хмыкнул. Должно быть, хотел пошутить насчет ошейника как средства удержания женщин, но удержался. Не при мастере так хохмить.
– Интересная работа, – заметил он вслух. – А камушки тут куда? Куда попало на сетку, или есть какая-то система?
– Я, – торопливо сказал Григо, – сделал несколько вариантов декоративного крепежа и поставлю тот, который подойдет по величине и форме. Соответственно и расположение камней на основе для каждого варианта будет своим.
Тут я заметил, что Рохля проснулся. Колыхнулось пламя свечей.
– Похоже, у меня до сих пор было неверное представление о работе ювелира, – мягко сказал мой друг. – Мне всегда казалось, что у вас в сейфе стоит сто коробочек, в каждой из которых – тысяча одинаковых камушков, и вы берете тот, который нужен… и записываете, сколько взяли.
Григо немедленно вспыхнул.
– Понимаете, не имея представления о том, какой будет в итоге величина камня…
– Вы граните их сами, – мягко спросил Дерек, – или можете взять уже готовые камни у независимого поставщика, если вас устраивают цена и качество работы?
Вот он – вопрос из серии главных. В терминах «разумеется, я хорошая» на него не ответишь.
– Я могу взять полуфабрикат, если меня устраивают цена и качество.
В воздухе повисает – «а что, не надо было?»
Засим следует тягостная сцена. Имена поставщиков мы вырывали у нее как зубы без наркоза и ушли, оставив мистрис Фанго в убеждении, что ее финансовым планам нанесен непоправимый ущерб. Вернемся с ордером – так и накладные все изымем. И более того – так мы и сделаем.
Дело выглядело совсем простым, из тех, что решаются рутинной работой.

* * *

В то же самое время – мы пока не знали о том – еще двое шли параллельной улицей, лениво заглядывая в витрины и одинаково держа руки в карманах. То есть это Альбин Мята держал руки в карманах, а Люций Шиповник непроизвольно его копировал.
– …ну так вот, и Гракх вбил себе в голову, что все пророчество – о его ребенке.
– А ты думаешь, это не так?
Люций дернул острым плечом.
– Ты можешь подумать, будто я предвзят. Его сын занял мое место Младшего, он теперь все, торба писаная а я – никто и звать никак. Предпоследний эльф дома Шиповник.
– Последним было бы хуже, – угрюмо пошутил Альбин. – Проверено. С другой стороны – у нас тут все за то, чтобы Гракху заморочиться. Ты и сам наверняка заметил, что магия после кризиса не та, что раньше. Все чуточку не так. А Гракх, надо отдать ему должное, благодаря кризису вывернулся из-под своего проклятия. У него есть ребенок, и у Гракха есть насчет него пророчество о центре Вселенной, а сам он из тех, кто в любой очереди либо первый, либо там не стоит. Теоретически любой ребенок, рожденный в этот год… Сейчас просто время такое: несколько дней в ожидании чуда.
– Если бы было волшебство, способное из малого сделать великое…
– …то комитет по лицензированию немедленно спрятал бы его под замок. А у тебя теперь есть свобода решать, что делать со своей жизнью.
– Ахха, – вздохнул Люций. – Ограниченная свобода. Добрые люди, став в моем возрасте самостоятельными, отправляются образование получать, но у эльфов нет системы высшего образования. Точнее, оно у нас домашнее, и я его уже получил – все, сколько было. И что мне теперь делать со своим обозримым будущим? Шататься по кабакам и нарываться на неприятности в компании с Физалисом Пасленом?
Альбин Мята украдкой вздохнул. После того, как в мае он рискнул противоречить Всемогущему Гракху, у него самого возникли ощутимые проблемы с обозримым будущим. Да и с необозримым тоже. У нас, представителей бессмертных рас, явные проблемы с перспективой. Она у нас настолько отдаленная, что и самим не видна. Однако эта истина из тех, какие мальчик со временем сам откроет, незачем грузить его мировой скорбью. Пацан и так в унынии. Да кто ее знает, может, то и не истина вовсе.
– Ооо! – сказал он вместо этого. – А тебе нравится Физалис Паслен?
– Да как тебе сказать… Он веселый, – Люций подумал. – Но скучный. Ну, ты понимаешь.
– Да. Понимаю.
В самом деле понимаю. Тип, двести лет безнаказанно эпатирующий публику, этакий вечный подросток, со временем утомлял даже тех, кому прежде безумно льстила его компания. Немудрено, что банда его все время менялась, хотя сам Физалис, казалось, этого не замечал.
– Ты живешь по другим правилам, Мята. Без правил. Каково это?
В момент, когда Люций задал этот вопрос, Альбин размышлял уже на тему, правильно ли будет угостить пацана пивом, или Шиповникам это не понравится, или плевать он хотел на Шиповников прямо с этого момента или чуть раньше, с прошедшего мая. Ему надоело. Ну то есть он понял вкус этого понятия, хотя прежде полагал, что «бросить все» – чисто людское свойство. Был ли в том повинен весенний магический кризис, или же Альбин понял, что увлекся процессом в ущерб результату, или, может, результат уже не так привлекал его? Или, может, он просто привык быть один, и ему нужно время, чтобы пришли новые жгучие желания и великие цели… В сущности, время – это все, что нам нужно. Время позволит нам захотеть чего-нибудь еще.
– Тебе, – сказал он, – не понравится. Правила нужны, чтобы жить с кем-то. Есть те, с кем я не поступлю плохо. Я вообще… эээ… не поступлю плохо. По крайней мере, у меня есть представление о том, что такое плохо. Это вполне сходит за правила.
– Я, собственно, вот про что хотел спросить, Мята. У тебя есть опыт внешней, автономной жизни, вне Дома. Извини, если я бестактен, но все же. Чего нам не хватает при нашем высшем образовании? Чему научиться стоит? Физалис Паслен тоже автономен, но так я не хочу. Ничего не хочу из того, что идет по разряду «так делает Физалис Паслен».
Ну что ж. По крайней мере за моральный облик мальца Шиповники могут быть спокойны. Наркотики, похабные надписи в публичных местах, камни, брошенные из темноты в освещенные витрины и беспорядочный межвидовой секс – все это проходит по разряду «Физалис Паслен», и есть некая гарантия, что нашего Люция это не привлекает. И это очень хорошо, потому что…
Мы, эльфы, бесконечно одиноки во внешнем мире и бесконечно деиндивидуализированы внутри своего Дома. Люций ахнуть не успеет, как из борьбы со вторым свалится в первое. А другие расы со своими заморочками бьются. И живут, сражаясь каждый со своим отчаянием. И это то, чему, без сомнения, стоит научиться.
– Я тебя кое с кем познакомлю, идет?

* * *

Изумруды, кишащие в оправе драгоценного кольца, выбираются наружу, и я вижу, что это вовсе даже и не камушки-искорки, а отвратительные мелкие суетливые мухи из тех, что поселяются на плесени. Я машу на них руками, они разлетаются, кроме одной, которая превращается в небольшого худосочного слона. Слон протирает глаза задними ногами, поднимается в воздух и неторопливо вылетает в форточку.
Я просыпаюсь разбитым, а потому считаю этот сон дурным. Так оно в итоге и выходит, потому что в гномский квартал к началу самого интересного я опаздываю. Рохля уже там и, заложивши руки за спину, обозревает дымящиеся развалины. Вид у него малость озадаченный. Мусик сказал бы – «офигевший».
– Знаешь, Реннарт, я понимаю теперь, почему зарубежные коллеги передали ее нам.
У меня нестерпимо чешется переносица. Это нервное.
– Пострадавшие есть?
– Пока только эти, – Дерек кивает в сторону троллей из группы захвата, стыдливо жмущихся в тени прилегавшего тупичка. – Насчет местных, бывших внутри, выясняется.
– Великие Силы! – восклицаю я при взгляде на этих подпирающих крыши атлантов. У некоторых на плечах и бедрах красуются синяки размером с обеденный стол – от пришедшихся по ним стропил и перекрытий. Я представляю пережитый ими ужас, когда в глубине гномьих нор – запутанных, как клубок пряжи, и так-то не повернись тесных! – они начали стремительно увеличиваться, застревать, лестницы впивались им в ребра и трещали. И не понять ведь с перепугу, то ли то лестницы трещат, то ли ребра. Молодняк, стриженные, еще лопоухие, совершенно убитые стыдом. Опустившийся рядом дракон Скорой помощи выглядит очень небольшим. По ближайшим домам спешно собирают покрывала и скатерти: на улице все же не середина лета, ну и вообще – негоже так.
И догадайтесь с одного раза, кого сейчас пошлют успокаивать их и убеждать, что когда-нибудь они снова сделаются нормального размера.
Мы можем во всей красе лицезреть провал полицейской акции.
Осторожно переступая через разнесенные в хлам руины, к нам пробирается мастер Гроо, местный старейшина. Мы познакомились с ним в минувшую Полынь, и сейчас он выглядит не лучше, чем тогда, в разгар жестокой битвы. Один полосатый чулок спущен, в бороде крошка цементная, ладони ободраны и кровь из-под ногтей.
– Наши целы все. Мы после тогдашнего Землетруса обязали наших в каждом жилом блоке оборудовать одну комнату сварной конструкцией из стальных труб: что-то вроде убежища, где можно отсидеться.
Мы оба слегка переводим дух.
– Вы бы, ребята, – укоризненно говорит Гроо, – поосторожнее.
– А чем это вы тут занимались? – парирует Дерек, не сводя глаз с развалин, живописно подернутых утренней дымкой.
Дымкой? А как бы не так! Это атланты наши надышали.
– Ничем противоправным, инспектор, я готов поручиться. Это гранильная мастерская, и хозяева предъявят вам лицензию сразу, как только спасательная команда ее откопает. Ну и самих хозяев, ясное дело.
– Сопротивление сотрудникам полиции с применением магии неустановленного образца, – Рохля наконец соизволяет прервать обзор руин и внушительно поворачивается к гному. – Что. Там. Было?
– Там гранили алмазы, – Гроо остается тверд. – Ничего по вашему профилю, инспектор. Вся магия, которая там применялась, была исключительно профессиональной. Ваши… эээ… сотрудники вторглись в сферу действия могущественного заклятья, но согласитесь – они просто не должны были там оказаться.
И если это в самом деле окажется так, полицию признают виновной во вторжении на частную территорию, повлекшем массовые разрушения и создание угрозы многим жизням. Дерек, разумеется, понимает это не хуже меня.
– Найдите мне хозяина гранильни, мастер Гроо, – распоряжается он. – Потому что меня очень интересует соответствие его профессионального магического набора номенклатурному списку.
Через четверть часа приводят хозяина, изрядно поцарапанного и временно лишенного способности к членораздельной речи. Взгляд, которым он одаривает нас, не поддается описанию. Работников и семейство откопали, но там же еще ценностей материальных погибло при обвале – из тех, что не по сейфам лежали, а в работе, на столах!
К тому же к новому образованию – Комитету по лицензированию профессиональной магии – мастера изначально отнеслись более чем подозрительно, и это еще довольно мягко сказано. В каждой сфере постоянно разрабатываются новые, более эффективные чары, все они непременно проходят опытный уровень, и чтобы включить их в список разрешенных, требуется вычерпать горстью океан бумажнойРаРа волокиты. Предполагается, что в итоге новые разработки будут сосредоточены в нескольких государственных институтах, но кустарные производства против. И немудрено: ведь если кому-то повезет создать новый магический инструмент, этот кто-то будет иметь преимущество над конкурентами ровно до того времени, пока оный инструмент не поступит в общее распоряжение. То есть – не будет сертифицирован.
Никто не любит перемен, кроме тех, кто не при деле.
Как бы то ни было, для нас сейчас доказать несоответствие примененных чар номенклатурному списку – значит спасти репутацию Управления и собственные афедроны.
– Да, – говорит мастер Балиан, получив на плечи плед, а в руки – чашку кофе, – это наши камни.
Мы все сидим в гостиной соседского дома, превращенной в бивуак. Я слушаю, готовый ловить ложь на слух, а Рохля пристроил на колене планшет и изготовился писать. Зубы мастера Балиана все еще немного постукивают о фарфор.
– Нет, я имею в виду, совсем наши. Мы их не покупали. Дамочка торговала только технологией. Превращала отходы в доходы, так сказать. А кто б не согласился?
– И вы взяли непроверенное заклинание?
– Ну мы его, во-первых, проверили. А во-вторых, заклинание она не продавала. Она все сама делала.
Рохля аккуратно откладывает перо:
– То есть, вы хотите сказать, упомянутая дама была с вами внутри?
– Точно. У нее все волшебство – в произнесенном слове, и она ни на что его не записывает. Делает работу, а ей за нее платят по факту. В чужие руки не отдает, да и подумать – это достаточно умно.
Это означает, что ее если откопают, то нам принесут, и то еще, вдобавок, что сопротивление сотрудникам полиции посредством неустановленной магии все же имело место.
– Мастер Балиан, я бы хотел знать совершенно точно, дословно и досконально, что именно происходило с «болотными огнями». От и до. И чем честнее вы будете, тем проще мне снять с вас вину.
На лице у Балиана возникает то же кислое выражение, какое мы недавно видели на лице мистрис Фанго. У него клещами рвут секреты. Но клещи он бы выдержал, а полицейское давление – нет. Комитет по лицензированию магии распростер над экономикой темные крыла.
– Достоинство драгоценного камня, – уныло начинает он, – состоит в игре и блеске. Ну блеск – это понятно, он зависит от полировки поверхности и угла, под которым падает первичный луч, а игра…
– …зависит от преломляющей способности минерала и нарезки граней на его нижней части, – прерывает его Рохля. – Итак, поскольку я знаю, что изменить свойства алмаза посредством волшебства практически невозможно, что вы там натворили с нижней частью? С павильоном?
– Мы изобрели новую огранку, – наконец сдается мастер. – Это дорогое удовольствие – тренироваться на настоящих камнях, и не по средствам маленькой мастерской, но на собственном увеличенном мусоре, – он пожал плечами, – кто бы отказался? К тому же резать грани на увеличенном камне намного удобнее и проще. И я испытываю крайний стыд, – он неожиданно смотрит мне прямо в глаза, и в голосе его яд, – за то, что провожу презентацию лучшей своей работы не должным образом, а вот так.
– Однако «Россыпи» вы продали уже промышленную партию, не так ли? И эта промышленная партия состояла из нестабильных камней.
– Есть ли у «Россыпи» ко мне претензии? – прищуривается мастер, и мы вынуждены признать, что он прав. Состава преступления нет. «Россыпь» знала, что берет.
Однако это не играет уже никакой роли. Даже если бы до сих пор на Аннет де Белльтой, или как ее там, не числилось никаких противоправных действий, преступное увеличение целого взвода полиции имело место быть, и ей следует за него ответить. К тому же за нею есть след.
Потому что не надо этого гонева про «сферу действия могущественного заклятия». Нету у него никакой сферы, оно по типу узконаправленное, потому что иначе увеличились бы все предметы, бывшие к источнику заклятья намного ближе, чем невезучие ребята из опергруппы.
Попутно мы начинаем подозревать, что до тех пор, пока у ювелиров будет возможность ныкать джинни в рамках закона, они ее не отдадут. Она ж несет золотые яйца.
Последнее, как и ожидаю, сбывается. Никакой джинни в развалинах нам не находят.

* * *

Дома, в участке на нас обрушивается очередная беда. Оказывается, опера у нас были подряжены идти в праздничной колонне. Документы подписаны, Баффин уже отчитался в мэрии за предоставление персонала, да и сами ребята заинтересованы – им за участие в шествии положена надбавка к окладу.
После работы долго и нервно решаем эту проблему в кабинете начальника. В итоге соглашаемся, что лучше всего будет проявить наглость и пойти ва-банк. В конце концов, размер участников не оговаривался. Дать им барабаны и флаги, согласовать технику безопасности при перемещении в толпе, рекомендовать мэрии проложить маршрут шествия так, чтобы избежать мостов-путепроводов и… город такого точно не видел.
В открытое окно информируем ребят, ожидающих нашего решения во дворе участка, у костерка. Пока им пошили только спальники, но к утру обещали остальное. Разговор неожиданно продолжается жарким спором на тему «чем это считать». С одной стороны – явная нетрудоспособность, наступившая в результате производственной травмы. Однако с другой стороны, сотрудники явно лишены возможности вернуться домой, в родную нору, и в магический госпиталь их тоже не берут. Специалисты оттуда, конечно, выехали на освидетельствование, однако повреждений не нашли, а для разработки нестандартной магии лечения потребовали времени и финансирования. На что Баффин сказал: черт с ними, сами сдуются! Так вот, пострадавшие настаивают, чтобы время вынужденного простоя (хотя я бы это пролежем назвал!) им засчитали как командировку, с соответственными суточными, и включили надбавки за полевые условия, вредность и угрозу здоровью и жизни. Плюс день за три. Мотивируют это возросшими потребностями, и профсоюз, что характерно, на их стороне! К делу срочно привлекается магоаналитик, и вместе с бухгалтерией они рассчитывают, насколько реально возросли потребности. Есть еще одно обстоятельство, о котором пока не говорят вслух, но оно может стать критичным, когда возникнет. Я имею в виду – когда их организмам придет время избавляться от съеденного и выпитого. Это грозит городу настоящей экологической катастрофой, и бомжеватый дракон-мусорник, отбывающий свои пятнадцать суток на штрафстоянке, торгуется с нами: мол, так и быть, он вывезет «эти ваши бочки», а ему за это скостят оставшуюся неделю. Баффин скромно умалчивает, сколько времени потребуется им, чтобы уменьшиться самостоятельно.

* * *

Он читал, что так бывает, но в высокомерии юности полагал, будто все эти шаблонные перехваты дыхания и мгновенные остановки сердца есть только художественные преувеличения, без которых книгу не продать. Но для самого Люция мир разбился на кучку разноцветных пикселей и осыпался с тихим шелестом, а после собрался вновь, и был уже другим, хотя при всем желании он не смог бы найти ни стыков, ни швов.
Девушка стоит у витрины, освещено только лицо: ангельски серьезное, чистое, безупречное, как полная луна в ночи, огромная и низко-низко над горизонтом. Либо в руки сейчас упадет, либо на головы, прокатится по миру и ничего после себя не оставит, но все равно – не страшно. Пусть. Оторопь только. Остальное скрывается в тени, которую сама же девушка и отбрасывает. Какое-то мгновение Люций молча недоумевает, как она может отбрасывать тень, и разве бывает тень от света?
Потом он осознает, что она невысокого роста, и что на ней шапочка с помпоном, а из-под шапочки завиток на лбу трепещет – цвета солнца. И от яркой витрины она отворачивается так независимо и гордо, будто и не смотрела туда только что из холода и тьмы.
– Ты – Люций Шиповник.
– Откуда тебе знать?
Высокомерное, где-то даже презрительное выражение мелькает на ангельском лице, и, свидетели Высшие Силы, оно ей идет.
– Когда-то я сотворила заклятие поиска на твое имя, – говорит девушка. – Теперь волей или неволей тебя будет сводить с каждым, кто держит его в уме.
– Не могу сказать, что это удобно, – парирует Люций.
– Да уж, банк не ограбишь, – смеется та.
– Я тоже знаю, кто ты. Ты Кароль, Альбин мне рассказывал.
Вместе они делают шаг по тротуару, так, чтобы не попадаться под ноги спешащим пешеходам, и вслед за очарованием приходит острая и сильная боль. Альбин-то, оказывается, рассказал не все. Хитрая тень словно напополам разрезала Кароль, оставив на свету сказочной красоты лицо, высокую шею и точеные плечи, и укрыв от первого взгляда ее тяжелый, будто чужой низ, неповоротливые бедра, искривленные в лодыжках ноги… Все, что стало видно в движении. Далеко с нею не уйдешь, да и встречные оглядываются на странную пару. Быть может, где-то есть такое волшебство, чтобы разобрать ее, а потом собрать обратно: правильно?
А может быть, все уже правильно? Потому что мне, Люцию, оказывается, нет никакого дела до встречных. Меня научили этому, когда воспитали аристократом. Нам нет дела до тех, до кого нам нет дела. Как может быть неправильной луна?
– А снять заклятие, – намекает Люций, – за ненадобностью?
– Подрасту, – ехидно говорит гномка, – подучусь, узнаю – как. Тогда обращайся.
Кароль учится в Магик-колледже на закрытом и привилегированном отделении Боевой магии. Умотаться, как круто, причем от собственного ее волеизъявления ничего не зависело. После того, как в минувшую Полынь ее природная магия засветилась, соответствующие государственные службы взяли двенадцатилетнюю гномку на карандаш. Все было сделано вежливо, ни у кого не осталось претензий. В любом случае это было интереснее, чем гранить камушки.
– И много вас там таких?
– Эта информация не разглашается, – отвечает она с шутливым чванством, потом смягчается. – У нас индивидуальное обучение. Я почти не вижу других, и не знаю, на что они способны. Такова политика школы.
– Сурово.
Она пожимает плечами. Независимая особа.
– Все не так страшно. Это в любом случае не тюрьма. Все дисциплины, в основном, психотерапевтические. Это же отделение Экстраординарной магии, они не могут научить меня, как мне исполнять мое волшебство! – она смеется. – Но они могут научить меня держать его в узде и доводить по моему желанию до пиковых мощностей. Жить с ним. Зарабатывать им. Быть специалистом.
– Ну а все остальное?
– Внутри своего дара можно найти все, – со спокойной убежденностью говорит Кароль. – А остального не так уж много нужно. И давай так. Тут никто не бессмертный мудрый эльф.
Я понял, да. В игру «кто кому больше не нужен» ты выигрывала с детства. И сейчас не проиграешь. Потому что сейчас ничем не отличается от всегда.
– Согласен. И никто ни на ком не ездит, идет?
– О. Ладно, попробуем.
Идут рядом, мысли медленно ворочаются в голове в поисках темы, интересной обоим. Вот в чем не помощник эльфийское домашнее образование, будь оно сколько угодно высшее.
– А почему они не могут научить тебя магии? Разве преподаватели у вас не маги?
– Маги, конечно. Но вот смотри: какой магии можно научить? Той, что включается словами, так? То есть научить словам. Правилам. Хорошо – для стандартных заклинаний домоводства, ну или лечебных. Сиди весь день, вырабатывай норму: двадцать заклятий для починки горшков, пятнадцать – от спустившихся петель, восемь – для переноски тяжестей. Есть еще профессиональная магия. Ее уже преподают специалисты, но туда идет спецнабор по квотам от диаспор и профсоюзов. Есть аналитический факультет – так называемая Общая магия: теория, практика и философия предмета. Я слышала, там даже магические способности иметь необязательно, но туда такой коооонкурс! – она закатывает глаза.
– А в боевые маги конкурса, стало быть, нет?
– В боевые маги открытого набора нет. К тебе приходят и говорят – ты, мол, годишься. Я и сама знала, – взгляд Кароль становится задумчивым и упирается в стену, – что гожусь. Всегда знала.
– А родители не были против?
– Да нет. Это значило, что я состоялась. Хотя, конечно, им было бы спокойнее, если бы я гранила камушки. В этом они понимают и могут советовать. Для родителей это важно.
Люций не может вспомнить, чтобы ему кто-то что-то советовал. Может быть, от Альбина Мяты ему нужен именно совет – и все равно, в чем? Эльф ни о ком не скажет, что тот, мол, «старше» или «моложе». Эльф, по правде говоря, даже не поймет, о чем речь. Мы, соображает Люций, оперируем превосходными степенями, как, например, «Старейший» или «Младший», и то только для определения места в иерархии внутри Дома, но сравнительных возрастных степеней у нас уже нет. И при этом мы гордимся своим понятийным богатством. Ну не ирония ли?
И кстати, в отношении этой Кароль – сколько ей биологически? тринадцать или пятнадцать? – я не скажу: «слишком молода», и удивлюсь, если она сочтет меня «слишком старым».
– А твоя магия включается как-то иначе?
– Любая экстраординарная магия, – серьезно отвечает Кароль, – включается чувством. А твое чувство – оно только твое. Никто не испытает его в точности.
– Но погоди, – протестует Люций, – есть ведь техники, помогающие разделить чувство или включить, как ты выражаешься, то, которое нужно. Первая из них – художественное слово…
– Нет. Есть только общие слова. А что под ними подразумевается – то самое, в груди вскипающее! – оно свое. Любое твое чувство так же одиноко, как твоя смерть – ты в нем один, и по-другому не будет. Художественное же слово это только способ себя обмануть. Временно.
– И на каком же чувстве ты стоишь? Или это неправильный вопрос? Но раз я даже теоретически не могу разделить чувство, значит, я не способен магию попятить?
– Абсолютно. Моя сила, – она безмятежно улыбается, – держится на том, что весь этот мир против меня гроша ломаного не стоит. Мир может не соглашаться, но сути дела это не меняет. Права голоса у него нет.
– Да вы просто страшное существо, мэм, – иронизирует Люций. – Я даже не осмеливаюсь спросить, едите ли вы мороженое.
– А где же гневная тирада о низости моего морального облика?
– В терминах оговоренной системы ценностей и сам я, и мои гипотетические тирады имеют пренебрежимо малую стоимость. Зачем же энтропию множить? Так как насчет мороженого? На фоне того, что все фигня, кроме магии, да и магия, если подумать…
Кароль кивает, как кажется Люцию – одобрительно.

* * *

Если Баффин желал произвести впечатление, ему это удалось, хотя едва ли кто-то думал о Баффине, глядя на наших гигантов-атлантов с разрисованными лицами и серьгами в ушах размером с одеяло. Мы обрядили их в набедренные повязки, укрепили по паре длинных флагов на плечах, и еще кто-то рекомендовал намазать тела жиром – от переохлаждения, и чтобы мускул играл. Ну а насчет макияжа по телу – это фасадный художник просто увлекся. Барабаны нужного размера позаимствовали в городском театре под открытым небом: излишне говорить, я думаю, что прежде они не расценивались как переносные. Работала с таким инструментом одновременно целая команда ударников, а иной раз, под удачную вечеринку плясала на барабане разудалая эльфа из Сорных.
Они и сейчас тут плясали, почти неодетые, в одних только перьях и в шариках надувных, и тоже жиром намазанные, только кто на них смотрел?…
Итак, наши люди медленно двигались в потоке шествия, по одному, чередуясь с праздничными платформами от других предприятий. Головы их терялись в облаках выдыхаемого пара, огромные ручищи размеренно бухали в барабаны. Вечерело, вдоль шествия зажигались праздничные гирлянды, в небе громыхнули первые фейерверки.
Наши сделали всю программу! В домах по ходу процессии народ прилипал носами к стеклам – и оказывался носами на уровне локтей наших ребят, которые, кажется, начали находить определенную прелесть если не в этом существовании, то, по крайней мере, в самом приключении. Никогда прежде на них не обращалось столько восхищенных глаз, и, пользуя молодежный сленг, скажу, что перло их как на дрожжах.
Разумеется, приходилось следить, чтобы кто-то не залез им под ноги по пьяни, однако это решалось банальными заклятьями ограждения, совершенно теми же, что используются, когда в городском воздушном пространстве следует колонна дракси.
Мы с Мусиком стояли на тротуаре, ели мороженое, сын впечатлялся и ахал во все стороны, и, по-моему, даже проникался перспективами папиной службы, а лично я наслаждался тем, что к нынешнему мероприятию не привлечен ни в каком качестве, кроме как зрителем.
Однако, как выяснилось, не все здесь разделяли мое состояние тихого блаженства внутри шумного праздника.
Один, завернувшись в темный плащ, на скате черепичной крыши сидел Физалис Паслен в мрачной решимости повеселиться в этот день по-своему. Под рукой у него были навозные бомбы, а карманы полны прыгательных заклинаний. Физалис любил быть звездой. Иначе у него пропадало чувство полноты жизни.
Великаны на улице его позабавили, но с деятельной мысли не сбили. Ограждение действовало только понизу, и было ориентировано на праздных зевак. Наверняка у Физалиса были свои сложные причины, почему бы праздник, превращенный в суматоху, нравился ему больше праздника, идущего своим чередом. Не мне в них копаться, да и не люблю я грязь этого рода. Однако когда наземь полетели навозные бомбы, и женщины завизжали, потому что на их лучшие наряды обрушились зловонные брызги, все головы задрались вверх, где, придерживая рукой широкополую шляпу, в развевающемся плаще красиво скакал с крыши на крышу Физалис Паслен.
– Вон, вон он, я его вижу!
Видимо, бумажку с заклятием, делающим его невесомым, наш маргинал рвал в прыжке. Дело, требующее хладнокровия и изрядной ловкости рук. Немолодой орк, стоявший с семейством неподалеку от нас, зыркнул из-под кепки и пообещал поймать недоумка и ноги вырвать.
Его попробуй поймай. Да и ловили уже, и неизвестно, кому от того было больше радости. Потому что каждый арест Физалис Паслен превращал в шоу одного актера, а ничего действительно плохого ему ж не сделаешь. Отпрыск Великого Дома, на честь которого самому ему начхать. Те б давно от него отреклись, однако молодец криклив не в меру, и писуч. И умеет нравиться таким же, как он, ну или хотя бы тем, кто мнит себя похожим. Затуманенный мусиков взор подсказал мне: это он летит там, в вышине, озаренный разноцветным пламенем, невозможно крутой и красивый, в развевающемся плаще…
Ну и какое лекарство от этой болезни есть у честного отца, кроме подзатыльника?
Что же касается Дома Паслен, я подозреваю, будто бы пиар, создаваемый им этим блудным ощепком, пишется их Старейшим в прибыль. Имя Дома звучит, а эльфы из всего сделают шоу, и шоу их будет лучше всех. И если вы скажете, что я скучный старый консерватор, то так оно и есть. Слезы пожилой орчихи над испорченной выходной шляпкой меня почему-то не смешат. Ага, и расскажите мне про то, как я эльфов не люблю.
Казалось, ничто не способно помешать Физалису Паслену расшвырять его запас бомб. Он совершенно безнаказанно перелетал с крыши на крышу, прекрасно видимый в зареве цветных огней. Ловкий и дерзкий, райская птица над обывательским болотцем. Прыг-скок-пробежка. Главное не упустить момент и смыться прежде, чем иссякнут прыгучие заклинания. А то может выйти не смешно.
Упс! Он словно воткнулся в луну. Новая крыша, на которую Физалис только что приземлился, встретила его огромным лицом. Оное лицо показалось ему плоским, как блин и младенчески бессмысленным, он даже не понял сразу, что это один из Увеличенных Троллей нагнулся, чтобы рассмотреть поближе назойливого прыгуна. Физалис резко затормозил, чтобы не влететь тому прямо в полуоткрытый рот, развернулся и кинулся к другому краю, взмыл…
…и завис. Его осторожно взяли прямо в воздухе. Ну то есть это кретину-переростку показалось, что осторожно, на самом же деле когда его толстенные пальцы сомкнулись вкруг тонких эльфийских ребер, у Физалиса выбило дух, он успел только издать заполошный птичий вскрик и лишился чувств. А вы пробовали схватить на лету муху так ловко, чтобы взять ее анатомически правильно?
С моей точки зрения молодой сержант Банек заслужил только поощрение. В конце концов, он вполне бережно переложил обеспамятевшего эльфа в другую руку, даром что именно этой рукой он минуту назад лицо утер. Кончиком пальца поправил на том шляпу, расправил щегольской плащ, искренне стараясь сделать как было, потому что Физалис Паслен в некотором роде городская достопримечательность, и все на нем дорогое. Дунул ему в лицо, чтобы привести в чувство – лично вы хотели бы испытать подобный экстрим? – и только потом передал арестованного в руки подоспевшей бригады. Я считаю, что сержант Банек проявил максимум профессиональной выдержки и благоразумной инициативы, и должен быть упомянут в ближайшем приказе по Управлению. Сержант Банек несомненно тролль больших достоинств.
Забегая вперед, я скажу, что утром я специально осведомился насчет того, как Физалис Паслен провел праздничную ночь. Ничего, сказали мне. Быстро пришел в себя и затребовал перо и пачку бумаги – писать, как он сказал, политический памфлет. Мол, никогда прежде к нему не являлась метафора такого масштаба.
Словом, опять очаровал всех, засранец этакий.

* * *

Наверное, открытый городской бал был единственным местом, где гномка и эльф могли вместе провести праздничную ночь. В самом деле, не в Магик же колледж Люцию переться: к тому же Кароль предупредила, что колледж закроют, а гостей разгонят в самый неподходящий момент, когда, кажется, только и начаться веселью. К тому же многие разъедутся по домам, а она не хочет. Отрезано – так отрезано. Это к тому, что в колледже, на три четверти пустом, и праздник будет не в праздник, а так, жирная галка в списке мероприятий. И все на них будут пялиться. В Доме Шиповник, разумеется, тоже планировался бал, но для своих, и Люций не представлял, как он проведет туда Кароль. Зато выражения лица миссис Флиббертиджиббет он изучил очень уж хорошо, и был уверен, что Кароль оно хорошего настроения не прибавит. Ну и зачем тогда?
К тому же он и сам не хотел торчать на домашнем балу. Все те же позы, все те же лица. Сколько он этих балов перевидал, и все они были одинаковы. Мы все умеем красиво стоять, пить и вести изысканные речи.
Хочешь уединения – ступай в толпу. Вот мы и отправимся на публичный бал, где никому до нас не будет дела.
Как в Полынь.
Или это еще одна моя попытка вырваться из круга? Неприятие обязательств, наложенных на тебя… чем? Традицией и обстоятельствами рождения?
Любовь как роза красная цветет в моем саду…
Впрочем, кто, кроме певца, говорит тут о любви, даже учитывая, что у доброго эльфа сто пятьдесят смыслов на это слово, и сто сорок из них не заставят трепетать сердце?
Во всяком случае, тут было весело. В конце концов, на Люции не написано, что он Шиповник. Сюда, в Публичный Зал пришли те, кто больше нигде сегодня быть не обязан, а стало быть те, кто намерен просто веселиться, пусть даже не на самую трезвую голову. Много парочек, в том числе и не такие еще чуднЫе, как они с Кароль. Даже если рассматривать их как парочку. В глубине сжимавшегося от отчаянной храбрости сердца, глядя в ее румяное лицо, обрамленное пшеничными кудрями, Люций думал: а почему бы и нет? Ну или думал, что думал, а что думала Кароль – ему неизвестно. Кароль это Кароль. Едва ли он удивился, увидев, что на бал она явилась в черных чулках и клетчатой юбке, достаточно короткой, чтобы не скрывать ее изуродованных щиколоток.
Тут, видимо, пролегала некая граница. Разумеется, они не танцевали, потому что… ну, вы понимаете. Потому что здесь кончался эпатаж и начиналось унижение, и обоим будет лучше, если ее берет с помпоном сидит на голове задорно, а носик смотрит вверх.
Зеленые стены Публичного Зала сверкали инеистыми звездами, а в центре громоздилось украшенное Древо, такое большое, что под нижними его ветвями приютился целый оркестр, правда, небольшой. Музыка не пела пронзительно, словно сквозь слезы, не кружила и не вдохновляла, как то положено музыке на прочие времена, но словно катилась с горки, рассыпая бубенчики, колола каблучком орешки, и будто бы большой волшебной мутовкой сбивала в единую крепкую пену фабричных орков и добропорядочных гномов, людей, троллей, разночинных эльфов и множество других соседствующих друг с другом рас и пород. В оркестре нынче не было лаковых скрипочек и золотых труб, но только аккордеоны и волынки, и танцы тоже особенные: притопы и прихлопы, а еще – хоровые выкрики в такт. С музыкой смешивался запах хвои и мандаринов.
Ему показалось, или он узрел в толпе настоящую знаменитость? Здесь была Мелоди Маркет, та самая прорицательница, кого осенило то пророчество про ребенка. Рожденный якобы в этом году станет центром вселенной и средоточием волшебства, Королем, Яблоком, чья… не власть, но самое существование лежит в основе всего мироустройства и является источником магии в каждом акте волшебства, во всяком Слове Силы, в любом магическом чихе. Люций знал прорицательницу в лицо: после того, как она стала знаменита, ее приглашали в аристократические Дома, и он знал точно, что Глава Шиповника Гракх показывал ей своего сына, рожденного ему Чиной Акацией. Мол, не он ли?… «Может быть!» – ответила на то ушлая тролльчиха, потому что только полный дурак скажет Гракху Шиповнику «нет». Особенно в столь животрепещущем вопросе. Ибо как же может быть обойден величием ребенок, выхваченный из-под проклятия, рожденный, когда все проклятия временно прекратили свои злокозненные действия?! Или скорее так: как смеет кто-то быть более велик?
Вы скажете, что это ревность, но – с чего это вдруг ему все и сразу?
Мелоди Маркет трудно не узнать: у нее на носу слева роскошная бородавка размером со спелую сливу, адски похожая на прилипчивое проклятие, потому что иначе с чего бы от нее не избавиться при помощи магии? Сама предсказательница рядится в яркое с тех пор, как вошла в моду. Видна отовсюду, общается охотно, громко говорит. Ловит свой момент, а бородавку лишь слегка примазывает серебристо-сизым тональным кремом. По-хорошему, любой может подойти к ней и спросить о чем угодно. Люций весь один сплошной вопрос, но подумав как следует, он так и не находит в себе интереса спросить о чем-то конкретном. Все конкретное, будучи вычленено из вопроса по имени «Люций», само по себе мало и неинтересно.
Эту ночь называют Ночью Обещаний, недаром она знаменует порог года. Но какое обещание хотел бы получить сегодня сам Люций? Наверное сейчас, в эту минуту он хотел, чтобы его пожелания счастья исполнялись, и думал, что одного этого ему хватит на все бессчетные годы эльфийской жизни. И что не хотел бы знать того Люция, который однажды перестанет этого желать.
Впрочем, у него не было времени подумать об этом связно. Ночь Порога летела, словно в вальсе, едва касаясь пола башмачком, и оставалось только пожалеть, что она коротка – по крайней мере, когда эта мысль нагоняла Люция, или это он ее нагонял. Какой мучительно долгой бывала она дома! Все они, похожие одна на другую, столько их ни было на его веку. Как хорошо, что…
Следуя за Кароль, он протиснулся к фокуснику, забавлявшему публику. Тот жонглировал сперва острыми ножами, затем факелами, а потом, от души хлебнув красного вина – и вовсе сырыми куриными яйцами. Публика была благосклонна, и даже когда яйца весело дрызгали о мраморный пол, гремела аплодисментами и взрывалась шутливыми криками.
Кароль сдвинула к переносице золотые брови.
– А мне, – спросила она, – можно попробовать?
– Доставь нам такое удовольствие, красотка! – немедленно отозвался затейник. – Что тебе дать, яхонтовая? Апельсины подойдут?
Три оранжевых плода немедленно возникли в его протянутых руках: должно быть, он прятал их в рукаве для следующего фокуса, но впрочем… он ведь тоже мог оказаться банальным волшебником!
– Нож, – попросила Кароль. – Да, и еще яйцо, пожалуйста. Нет, одно. Оно точно сырое?
– Обижаете, мэм! Ну сами проверьте, если хотите
Кароль не повелась – а может, это было сделано на публику! – и проверила, крутанув яйцо на полу. Сделав полтора вялых оборота, яйцо остановилось, и девушка согласно кивнула. Толпа потеснилась, дав ей место, и стихла. Излишне говорить, что Люцию тоже было весьма интересно.
Из развернутого пред нею веера ножей Кароль выбрала кухонный, с широким бледным лезвием «рыбой» и острым кончиком, который даже пальцем попробовала. Про те, что круглые, сказала решительно: «не пойдет!»
Она положила яйцо на плоскую сторону ножа. Ближний круг стих, дальний давился вперед с криками «ну что там показывают?» На дальних шикали недовольно. Яйцо лежало на ноже.
Ап! Кароль наклонила нож, яйцо покатилось вниз, набирая ход. Зрители – и вместе с ними Люций! – издали общий «ых!» В самом деле, что за фокус – разбить яйцо, даже прокатив его по ножу? Ан нет, не все еще. Все так же сведя густые гномские брови в линию, Кароль остановила падение яйца, поймав его на острие и поставив нож стоймя. Ближние зрители коллективно подавились вдохом, и сама Мелоди Маркет соизволила подойти ближе, но это был еще не конец фокуса. То самое сырое яйцо, что наотрез отказывалось вращаться, будучи положено на бок, вертелось как юла, поставленное на попа на самое острие.
– Ты его что ли сварила, пока… эээ… вертела? – предположил кто-то. Рука у Кароль дрогнула… хотя Люций смотрел не на руку, а в лицо, и заметил, что дрогнула бровь. Яйцо соскочило с ножа и, кокнувшись об пол, окатило зевак желтыми липкими брызгами. Народ заорал и прянул в стороны, но как будто не обиделся. Кароль виновато пожала плечами, но особенного раскаяния Люций в ней не заметил.
– Это магический фокус? – спросил он, когда оба они отошли подальше, не желая больше привлекать ненужное внимание.
– Нет. Психотерапевтический.
– Аа…
– Знаете ли вы, барышня, что способны уничтожить мир? – услышали они позади себя.
Это была Мелоди Маркет со своей бородавкой, и теперь им предстояло решить, записать ли ее слова в пророчество, или бывает и просто треп.
– А спасти? Спасти мир я могу? – Кароль требовала ответа с вызовом в голосе.
– Едва ли. На такие вещи у тебя не хватает… эээ… желания.
И удалилась с чувством выполненного долга.
Ну и кто ее просил в душу плюнуть? Можно подумать, ей за это заплатили!
– Самое главное в боевой магии знаешь что?
– Что?
– Остановить удар. Без этого грош тебе цена. За тех, кто машется по дури, дают пятачок за пучок. Самое сложное из того, что ты сейчас видел – остановить яйцо, остальное просто фокус…
Их прервал истерический визг и многоголосые призывы к помощи. Сторонясь центра, народ отхлынул к стенам зала, а в центре, у самой елки лежала Мелоди Маркет, придавленная каким-то пульсирующим мешком серебристо-серого цвета.
В момент набежали те, кто как будто знал, что делать: причем первыми почему-то прибыли пожарники. Попытались помочь, извлечь предсказательницу из-под штуки, которая на нее свалилась, поднять и оттащить ту в сторону, чтобы дать дышать, пока не поняли, что это было.
Это оказалась ее собственная, неимоверно увеличившаяся бородавка! Люций даже не хихикнул, напротив, озноб продрал его по всей коже и даже изнутри. В какой-то момент он откровенно пожалел, что вообще тут оказался, но он немедленно устыдился этого чувства.
Пора перестать думать о себе.
Общими усилиями Мелоди Маркет была перевернута таким образом, чтобы не она лежала под бородавкой, а бородавка покоилась под ней. Прорицательница лежала сверху, в беспамятстве, обнимая раскинутыми руками свою же собственную папиллому.
Ну и кто тут теперь нарост, я стесняюсь спросить?
Выглядело это ужасно, праздник явно завершился, и надо было потихоньку утекать, пока не прибыла полиция, и не начались вопросы. Оставалось только найти Кароль…
Кароль нашлась сама, вынырнула из объятий елки, из колючих лап, пытавшихся удержать ее за прекрасные белокурые локоны, и потянула Люция за рукав.
– Ты только глянь, – прошептала она. – Думаешь, это игрушка?
На ветке висела куколка, но было в куколке нечто странное. Она держалась за ветку руками, поднятыми над головой, и была облачена в розовое платье с низким декольте, с кринолином, все в бесчисленных оборках и блестках. Из-под подола выглядывала ножка в изящной туфельке. Туфелька была украшена матерчатой розой и выглядела намного значительнее, нежели маленькое набеленное личико с пикантной мушкой под многоэтажным рыжим паричищем.
Если ты елочное украшение, то тебя вешают за голову. Ну или за шею. Ну да, «шея» – ключевое слово. Особенно если эта шея порозовела от напряжения.
– Вынесите меня отсюда, – прошептала куколка, – и может быть, это будет выгодно нам всем.
Кароль бросила на своего спутника вопросительный взгляд, но Люций уже понял, что в его решении она не нуждается. Выйдет отсюда с ним или без него, но с этой крошечной особой в кармане. И не будет никаких объяснений. Точнее, объяснение одно – прикольно!
– Зуб даю, – деловито сказала кроха, – после того, что она тебе сказала, тебе понравилось то, что ты увидела.

* * *

Пообещать легко. Вынести джинни в берете, впрочем, тоже труда не составило. А вот потом возникли проблемы.
– Я в комнате не одна, – хмуро сказала Кароль. – Мне ее не утаить. Как насчет тебя?
Та ж фигня, выражаясь неэльфийским стилем. Комната своя у Люция, разумеется, была, но крепость Шиповник, как любая крепость Великого Дома, вся пронизана скрытыми нитями безопасности, специально чтобы исключить несанкционированный доступ, и Люций не смог бы ослепить их. Никто бы не смог, даже сам Гракх. Но Гракх может приказать, чтобы они ослепли, и наш маг выполнит его волю. К слову – вот кто держит Дом в руках, кто бы там что о себе ни воображал. Маг – и еще Флиббертиджиббет.
– Ладно. Я знаю, куда ее девать. По крайней мере, в слове этих людей я уверен.

* * *

– Некогда мне! Потом, после поговорим!
Люций с Кароль растеряно мялись в крохотном пространстве между входной дверью и кухней, всякий раз пытаясь убраться из-под ног встрепанной шаровой молнии по имени Дерек Бедфорд.
Рохля был уже на пороге, завис, развернулся на одной ноге, метнулся назад, схватил с тумбочки целлофановый пакетик с бирюзовыми сережками-шариками, сунул его в карман и был уже снова на выходе, когда я его поймал и буквально силой пихнул носом в зеркало. Мне повезло, взгляд у Рохли сфокусировался прежде, чем ему удалось вырваться из моих лап. Действенное средство против сглаза.
– Ладно, все! Хватит! Нет меня!
И правда, его не стало. Только грохот каблуков по лестнице раскатился, да и тот мигом смолк, а я чуть не расхохотался, глядя на очумевших детей.
– Где-то пожар? – неумело съязвил эльфенок.
– Это хуже, чем пожар. Мардж рожает.
Я оглядел кухню, находящуюся в состоянии «рабочий беспорядок». Невольно вздохнул.
– Так что я буду их ждать, ну и заодно приберусь тут. Кто со мной в деле?
Они переглянулись.
– Рен, – сказал мальчик, – есть одно деликатное дело…

* * *

Я мою в раковине посуду, Люций ее вытирает, а Кароль сидит в углу с феминистическим выражением на лице: мол, может, вы вдруг думаете, что если в компанию случайно затесалась женщина, то она сейчас вам сразу начнет мыть, убирать и готовить… Так вы думаете неправильно!
Свое же выражение лица я старательно прячу в раковину. Ну, во-первых, я уже знаю, что эта гламурная малютка – я имею в виду лживую джинни! – опасна как гремучая змея. Во-вторых, я совершенно точно не предприму никаких действий ни за спиной своего шефа-напарника, ни паче того, поверх его головы.
А в-третьих, ты не можешь делать некоторые вещи с чистой совестью после того, как тебе было оказано доверие. Даже если эти вещи черным по белому прописаны в твоей должностной инструкции.
Люций явно ощущает себя не в своей тарелке.
– Я, – заикается он, – точно знаю, что вы с инспектором Рох… Бедфордом не используете доверенное вам в корыстных целях. Я это на себе когда-то проверил. Потому я счел возможным…
Разумеется, откуда пацану знать, что мы работаем по этому делу. Очевидно также, что мы никак не можем приписать себе честь раскрытия. Какое уж там раскрытие, когда нам эту лживую джинни принесли на блюдечке, да еще и случайно.
– Послушайте, Реннарт, – вмешивается джинни aka Эврибадия Челси aka все остальные по списку. – Я не совершала на вашей территории никаких преступных действий.
Я иронично приподнимаю бровь.
– Ну хорошо, – она сдает назад, единственно из усталости, как мне кажется. – Я действительно сначала предложила вашим ювелирам большие камни, однако недооценила их опытность, и мы пришли к взаимовыгодному соглашению. Я увеличивала камни, а они их обрабатывали нужным образом. В данном случае это вопрос новой технологии, а не мошенничество. Учитывая, что местные контрагенты не стали вменять мне в вину факт первого неудавшегося обмана, я чиста перед законом.
Гостья царственно возлежит на помпоне от берета Кароль, как в мягком кресле. Лодыжки скрещены. То, что мы приняли за парик, оказывается ее собственными причудливо начесанными волосами, уложенными буклями на висках, мелкими кудряшками надо лбом, и длинными локонами – на шее сзади. Багажа при ней нет никакого – с елки сняли! – и состояние косметики самое плачевное. Я подумываю уже предложить ей фарфоровую миску (ту, с голубыми цветочками) с горячей водой, но жду момента, когда дама выскажет все, что она хочет, и будет готова принять ванну.
Все, что вы скажете, может быть использовано против вас.
– Вы, – говорит Мадлен де Куртенэ, – представляете, как складывается судьба существа, с рождения наделенного подобным волшебством? Сперва все это только родительская головная боль. Родители, если не дураки, скрывают тебя и последствия, но что они могут сделать, если на глаза ребенку попадется… ну, скажем, камфарное дерево? Ну а потом ты вырастаешь и вынужден заботиться о себе сам. Вы полицейский, Реннарт, скажите: сколько у ребенка с нестандартным даром шансов угодить в нечистые руки?
– Много, – лаконично отвечаю я.
Я часто слышу сказки про тяжелое детство и отмазку эту не люблю. Джинни улыбается уголком рта и остальную часть истории оставляет под умолчанием. И у меня возникает чувство, будто «мы говорим как два умных человека». По-моему, это один-ноль в ее пользу.
– Прошло достаточно времени, и я привыкла к определенному уровню комфорта. Есть то, что я не ем, и то, что я не ношу: чтобы позволять себе этакие «не», надобно иметь некий стабильный доход. Это то, что я не хочу потерять, причем нежелание мое довольно активно. Любая неквалифицированная работа на заводе, на конвейере, или в частной лавке не позволит мне сохранить мой нынешний уровень жизни. Я не настолько дура, чтобы питаться одной идеей честности… хотя вам должно быть очевидно, что ем я немного.
– Чистую пыльцу, надо полагать, – буркнул Люций. – Нет, мэм, ничего, это я так.
– За неимением пыльцы сойдет и сахар, спасибо. Лучше тростниковый. Придется также признать, что я привыкла к некоторому уровню адреналина в крови. Однако в последнее время адреналина стало слишком уж много, он вредно действует на печень и как следствие – на цвет лица. А цвет лица, это… – она зевает в ладошку, -…важно! Если бы мне удалось изменить образ жизни на более размеренный, в рамках, так сказать, закона – и без существенных потерь в бюджете! – я бы считала, что моя жизнь изменилась в лучшую сторону.
– То есть вы хотите сказать, – уточняю я, – будто желаете прийти с повинной в обмен на некоторые гарантии?
– У вас грубые формулировки, Реннарт. Вот за что я не люблю юстицию. Одно лишь останавливает меня – страх угодить в лапы тех, кто использует меня в собственных интересах. Моих родителей, знаете ли, даже убили из-за меня… Я их почти не помню.
С улыбочкой она это выдает, как «нате», и сразу меняет тему, а у меня в памяти остается призрак камфарного дерева и звонкий детский голосок: «Ой, какое большооооое!».
– Я очень устала. Не могли бы вы устроить меня где-нибудь на ночь?
– Эээ… – я понимаю, что понятия не имею о джинни. – Как бы вы хотели устроиться, мэм?
– Обычно я сплю в благоустроенной масляной лампе.
Упс. Я на сто процентов уверен, что масляная лампа – это не тот предмет, что найдется в обиходе у Дерека с Мардж. Единственное, что отдаленно ее напоминает, это… – оглядываюсь, -…заварочный чайник!
– Вы с ума сошли? Простите, Реннарт. Это же заварка! Вы представляете, что она сделает с моим лицом?! Нет, нет и нет!
Мы все ненадолго погружаемся в тяжелые раздумья.
– Сахарница, – осеняет Кароль, – подойдет?
Джинни вздыхает.
– Ладно, сахарница – куда ни шло.
Высыпаем сахар в миску, ополаскиваем сахарницу кипятком.
– Вот это, – указывает пальцем джинни, – сойдет для постели.
«Это» – подувядшая роза в пивной бутылке вместо вазы. Дерек притащил ее в дом еще до того, как Мардж увезли в больницу, а теперь она уже опустила головку и лепестки роняет. Кароль аккуратно снимает лепестки и выстилает ими сахарницу. Джинни садится на край и аккуратно втягивается вовнутрь вместе со всеми бесчисленными оборками. Задвигает крышку изнутри, но неплотно. В отличие от лампы – ну или, скажем, чайника! – у сахарницы нет носика. Это ж роза, да на горячие влажные стенки!
Баня, спальня и наркосалон!
На этом мы покидаем кухню. Дети садятся рядышком на диван и держатся за руки. Я достаю из нагрудного кармана специально припасенный пакетик, рву его. Над журнальным столиком загорается шарик ровного голубого цвета с искорками. Заклинание Благополучного Исхода. Работает, только если рядом кто-то не смыкает глаз, и чем больше народу бодрствует, тем лучше. В дни экзаменов этакую штуку не сыскать, но я заранее запасся. Можно сказать, злоупотребил служебным положением.
– Раз уж все равно сидим, давайте сидеть с пользой.

* * *

Под самое утро, в брезжащих голубых сумерках вернулся Рохля, очумевший и еще более небритый, чем обычно. Дети спали, свернувшись в разных углах дивана двумя отдельными и очень целомудренными клубками.
– Ну? – спросил я на пороге.
Он кивнул – дескать, все получилось.
– Дочка. Здоровенькая.
У него едва ворочался язык, словно его вязкие гласные облепили, а согласные с усилием проталкивались в исцарапанную глотку.
– У Мардж тоже все хорошо.
Я посторонился, пропуская его в квартиру, в кухню.
– Имя думали уже?
– Ага. Мардж предупредила… в общем, если бы что пошло не так… ну ты помнишь, была вероятность… чтобы назвали Соланж. Соланж и будет.
Солнечное имя. Все в порядке с любовью, если такое имя.
– Тебе ее показали?
– Ну… – он сделал неопределенный жест, – издали, через стекло. Сказали, что рыжая.
И не сдержался – фыркнул.
– Как насчет врожденных магий?
– Да непонятно пока. Вроде бы ничего заметного сразу не проявилось, в карточку ничего не записали.
– Наблюдаться все равно надо. Наследственность же, сам знаешь, какая.
– Угу, – Рохля плюхнулся за стол в тот угол, где вчера сидела Кароль, и подпер кулаками взлохмаченную голову.
– Кофе?
Снова «угу».
– Что тут за бивуак?
– Ах да! Тут у нас разрешилось одно дело… сахарницу не трогай!…
Дерек опасливо отдернул руку.
– Причем разрешилось оно таким образом, что я не знаю, как теперь дальше быть, если по совести.
Я щедро плеснул коньяку в кофе и расценил мычание шефа как одобрительное. То, что доктор прописал.

* * *

Потом нас выгнали с кухни, а допустили туда одну только Кароль, и та потратила минут пятнадцать, чтобы затянуть нашу благоухающую розами гостью в корсет. Дело пошло веселее, когда она догадалась затягивать тесемки остро заточенным карандашом.
На этом мы с мальцами расстались. День после Праздника был, разумеется, выходным, гномка с эльфенком отправились искать место, где бы они чувствовали себя наедине, а нам следовало исполнить свои служебные обязанности. Мы усадили арестованную в подарочный пакет с веревочными ручками и отправились в участок.
Договорились мы с мистрис Челси на том, что укажем в деле отсутствие состава преступления, и приведем тому свидетельские показания, а инцидент с группой захвата квалифицируем как несчастный случай. Тяжелее всего оказалось с бородавкой, потому что чистейшей воды хулиганство, но Аннет де Белльтой заявила, что за это она, так и быть, готова ответить.
Баффин на работе, но работать, ясное дело, не собирался. Такой уж сегодня день. Он и на нас-то вытаращился, будто не ждал и не рад. Работать надо вовремя, читалось на его насупленном челе, а не только по общенациональным выходным. Но мы не обиделись, потому что опция «радость при встрече» включается у нашего начальника только ввиду сторонних гостей, желательно – высокопоставленных.
Мы высадили джинни из пакета на стол, и она сделала умопомрачительный реверанс. За окном радостно гомонили опера, начавшие уже сдуваться.
– Ладно, ладно, – озабоченно произнес шеф и посмотрел на часы. – Мне некогда, у меня сейчас важная встреча. Отчет приготовите потом, послезавтра, а ко мне с минуты на минуту придут. Барышня… – наша джинни слегка побагровела, потому что подобное обращение понижало, как ей показалось, ее социальный статус, – может остаться здесь. Вы свободны. Идите отдыхайте. У вас, Бедфорд, кажется, ребенок родился? Ну так вам вообще нечего тут делать. Да-да, я все понял, идите!
Так мы еще толком ничего не объяснили, но… Мы покинули кабинет начальника с чувством, будто что-то пошло не так.

* * *

– Итак, Бельфлер д’Оранж, – Баффин поправил манжеты, надел очки, которые носил для важности, затем снял их и протер. – Вы передаете себя в руки закона, не так ли?
– Я всемерно надеюсь на его снисхождение, – церемонно сказала миниатюрная дама. – Позволено мне будет присесть?
Баффин на это сделал выразительную паузу, долженствующую, видимо, указать арестованной ее место, но коса нашла на камень, и джинни, оглядев его стол в поисках чего-нибудь подходящего, примостилась краешке чернильницы.
Позиции позициями, а вежливость никто не отменял.
– Из того, что вам следует уяснить, дамочка. Как начальник Управления, я имею щит-прививку дезочарования, обеспечивающую мне лично невосприимчивость к любому виду волшебства. Фокус, который вы проделали с опергруппой, в отношении меня не пройдет. Любые другие агрессивные и хулиганские действия также не в ваших интересах.
– С вами у меня бы и не вышел фокус, – безмятежно улыбнулась джинни. – Видите ли, мое восхищение должно быть искренним!
– Тогда постарайтесь, чтобы оно было искренним, потому что ваша дальнейшая судьба будет напрямую зависеть от вашей готовности к сотрудничеству. Дать или не дать ход свидетельствам вашей невиновности, предоставленным этими недотепами, и трактовать ли их благожелательно – зависит от меня.
Джинни сделала вид, что задумалась.
– Правильно ли я поняла, вы хотите, чтобы я делала что-то предосудительное?
– Глупости. То есть до сих пор вы занимались глупостями, сбывая эти ваши надувные бриллианты. Почему бы не растить сразу сумму денег?
– О Силы, – вздохнула арестованная. – И это сразу, как только я решила вести честную жизнь?
– Ну а что такого нечестного в вашем искреннем восхищении моей, например, зарплатой? Это можно рассматривать как… ну, как успешное вложение денег под проценты или спекуляцию ценными бумагами. Когда-то они стоят гроши, когда-то взлетают в цене, а после снова падают. Механизмы управления доступны лишь немногим, прочие – заложники этой игры. Сумма денег фиксируется в момент оплаты. Сколько их было до или стало после – никакой роли не играет. Таким образом, я предлагаю вам совместное предприятие, и себя – в роли главного инвестора.
– Категорически предлагаете, – уточнила джинни.
– Выбора у вас нет.
– Я вижу, – прозвучало это весьма неопределенно.
Беседу их прервал дверной звонок. Баффин вздрогнул, сделал каменное лицо, бесцеремонно схватил джинни поперек туловища, сунул ее, невзирая на возмущенный писк, головой вперед в тот самый подарочный пакет, в котором ее принесли, а пакет бросил в верхний ящик стола и закрыл его – все буквально одним слитным движением.
Вошли двое в длинных черных пальто и в одинаковых белых шарфах, приветственно подняли руки к шляпам-котелкам и опустились на приготовленные для посетителей стулья. Им было назначено, их-то Баффин и ждал, придя на службу в выходной день, когда только дежурная бригада тянет свою рабочую лямку.
– Итак, наше предложение вас устраивает? – спросил тот, что пониже, видимо старший. Второй тут только для охраны, его дело молчать. Его, можно сказать, тут и вовсе нет, пока стрельба не началась.
– Я решил принять его, – сдержанно ответил Баффин. – Выпьете кофе?
– С удовольствием, – визитер вдохнул ароматный пар с упоением, выдавшим в нем любителя чувственных удовольствий. – И мы можем ни о чем не беспокоиться?
– Как и договаривались, – подтвердил Баффин.
Несколько минут все молча смаковали кофе, вовсе не лишний этим тихим морозным утром.
– Мы думали, – откровенно сказал посетитель, – вы станете обсуждать сумму. Вы нас удивили.
Баффин тонко улыбнулся.
– Деньги – это деньги, не больше, хотя и не меньше. Из хорошо посаженного семечка вырастает большое дерево. Я культивирую в себе садовника.
– Все мы тут садовники, – гость поставил чашку на стол и поднялся. – Желаю вашему дереву расти большим, мистер Баффин.
– Желаю удачи вашему бизнесу.
Они пожали руки, начальник участка проводил гостей до порога, те вышли в стеклянные двери участка и сели в ожидавшее их черное дракси. Баффин вернулся к столу, взвесил на руке оставленную там пачку денег и бросил ее, не глядя, в тот же ящик.
– Итак, на чем мы остановились?
Больше сегодня он никого не ждал, и потому вздрогнул от дверного звонка, но еще больше начальника обескуражило то, что позволения войти ждать не стали.
На пороге нарисовался огромный черный… эээ… человек? Черный потому, что и сам он был черным, и надет на нем был черный деловой костюм, и в самом факте этого костюма утром в выходной день, и в том, как он сочетался с золотым кольцом в ухе гиганта, было что-то неправильное. Баффин сам явился в офис в полосатой рубашке и домашнем джемпере, без галстука. Дескать, вольно.
– Добрый день, – прогудел великан и нагнул голову, чтобы войти. – С наступившим вас, начальник Баффин.
– Здравствуйте, – напряженно ответил Баффин. – Чем обязан?
Черный человек кивнул в том, видимо, смысле, что вопрос к нему оправдан, запустил пальцы в нагрудный карман и протянул Баффину удостоверение.
– Комитет по лицензированию магии? В такой день? Вы рисковали не застать меня на рабочем месте, комиссар Эль Даго.
Гигант расплылся в улыбке и снова протянул руку к нагрудному карману.
– Еще раз здравствуйте, начальник Баффин, – сказал уже другой голос. – Чаки у нас шофер. Эль Даго – это я.
Какая неприятная оплошность. Надо же было не заметить самого комиссара в нагрудном кармане его ифрита!
– Никакого риска, – смуглый маленький – совсем маленький! – человечек с черной бородкой, облегающей его челюсть как багет, показался Баффину очень неприятным. – Мы заезжали к вам домой, там нам сказали, где застать вас. Вы просто горите на работе, начальник Баффин.
Баффин не мог стиснуть кулаки, потому что это показалось бы невежливым – легко быть саркастичным, сидя в кармане у личного ифрита! – а потому стиснул зубы. Эта новая организация, видимо, находилась под сильным покровительством кое-кого в Палате Лордов, а потому желала показать, кто тут обедает в первую очередь.
Невовремя. Впрочем…
– А мы, я вижу, к вам сегодня не первые, – добродушно заметил комиссар, глядя на те две кофейные чашки.
– Вы не поверите, – Баффин нашел в себе силы улыбнуться. – Мое утро началось сегодня с ареста! Так вот работаем, детективы не знают выходных.
– Вот как! И кого повязали?
– А вы не слышали? Физалиса Паслена взяли, но дело это пустое, – он махнул рукой. – Ничего страшнее хулиганства за ним нет, надолго его не изолировать. И на полезные работы не пошлешь – он же аристократ. Долго он у нас не засидится.
– А пока вы его в ящике стола заперли?
– Ччто?
Повисла совершенно особенная офисная тишина, какая бывает, когда коллективу зачитывают приказ о сокращении штатов. В этой тишине особенно отчетливо слышались удары изнутри – в крышку стола.
– Если вы не знаете, что там, вы же не станете возражать, чтобы Чаки открыл это?
– Это… это еще одна арестованная, – промямлил Баффин. – Уверяю вас, это не большое дело…
Однако Чаки повиновался только своему комиссару, и в ящике встала во весь свой невеликий рост лживая джинни.
– Арестованная? – прищурилась она из-под сбитой набекрень прически. – Сдается мне, то была явка с повинной!
Эль Даго тяжело нахмурился, и, свидетели Силы, это было страшно.
– Ящик письменного стола? – рявкнул он. – Вы спятили, Баффин? Что вы себе позволяете, будучи этакого вот роста? Если у вас не хватает воспитания, чтобы вести себя подобающим образом с дамой, положение о правах граждан небольшого роста должно бы вам его заменять!
– Я ему сильно мешала, мистер Неизвестный Заступник. К нему тут взятку давать приходили! Такеееенные, – она мечтательно прикрыла глаза, – деньжищи!
Ящик стола внезапно зашевелился, дрожь от него передалась столу, легкая вибрация прокатилась по полу, и даже грозный Чаки сделал неуверенный шажок в сторону. А потом из ящика стола полезли деньги. Огромные купюры комкались внутри, сворачивались в трубочку и неудержимо ползли наружу, словно тесто из квашни, стелились по полу, наползали на мебель и роняли стулья.
– У вас в офисе становится неуютно, Баффин, – констатировал Эль Даго. – Не хотите продолжить разговор на нашей территории? Да, прямо сейчас.
И Чаки белозубо улыбнулся, как будто подтверждая приглашение.

* * *

– Кажется, мы начинали это наше приключение разговором о социальной нравственности, Реннарт?
Да, но молчали при этом – о чуде. Потому что разве это не чудо, когда система поворачивается к гражданам благожелательным лицом?
Хотя, положа руку на сердце, едва ли я могу назвать чудом тот факт, что мы с Чаки в оны дни были однокашниками по полицейской академии, и обратиться к нему с деликатным делом не составило ни малейшего труда.
Ах, скажете вы, эти внутренние связи, превращающие полицию в отдельный мир со своими законами, в государство над государством.
На это отвечу, что связи, как и власть – только инструмент в руках, которые его держат. Именно так сказал Эль Даго Инфэнции дю Брас, когда та смотрела на него недоверчиво.
– В Городе рождается слишком много детей с нестандартной магией. Одной из задач, поставленных перед Комитетом, является ассимиляция их в общество к взаимной выгоде обоих. Где слово «выгода» означает «социальная стабильность», помноженную на достойный доход. Мы не рассматриваем магиков как кормовую базу государства, это важно. Они такие же граждане, как все.
Он хмыкнул:
– Вы все равно не поверите, если я скажу вам, какая смертоносная тварь сидит у нас на варке пива!
– Экие вы стали добрые, -задумчиво сказал Дерек, – аж верить хочется.
– Их слишком много, – со значением повторил Эль Даго. – Пугать их и растить на этом страхе гражданское неповиновение и враждебность – политически неправильно.
Он сделал паузу:
– Все эти господа, разумеется, военнообязанные.
– Буду ли я счастлива на государственной службе? – спросила джинни.
– Не скажу, что это зависит от вас, – ответил на это Эль Даго. – Но не попробуете – не узнаете. Не всякая непреодолимая сила – страшилка, не со всякой системой следует воевать. Не у всякого обывателя есть совесть, не у всякого должностного лица ее нет. Ничто не идеально, но кто сказал, что нам не следует стараться?
С тем, что комиссар оказался одной породы с нашей джинни и принял к сердцу неуважение, выказанное ее размеру – повезло. В дальнейшем они проводили вместе много времени, обсуждая сферы, где ее талант мог быть применен в рамках закона, а мы с удовольствием точили лясы на их счет.
– Наверняка есть много такого, что кому-то хотелось бы увеличить на время…
– Тролль, – сказал на это Рохля, – ты так невинен, что говоришь страшные вещи.
– …например… эээ… благотворительный суп! Из миски – цистерну, желудок полон, ну а на выходе… ну, ты понял.
– Ты только не скажи никому, – вмешался вездесущий Альбин Мята, который в это морозное утро пил с нами кофе и грел острые эльфийские уши на новости об отставке Баффина. – Потому что два хлеба и пять рыб – это революция в пищепроме.
Как и положено в подобных случаях, слушание было закрытым. Баффин, конечно, нагородил кучу объяснений для денег, оказавшихся так некстати в его столе, однако досье на него и без того было достаточно пухлым, и все, даже неподтвержденные, его сделки дали Прокуратуре основания перевести его на менее ответственную должность.
Догадайтесь с одного раза, кому предложили занять его место? Что ж, я давно знал, что к этому идет. Жизнь просто обязана как-то продолжаться, а уж магия как-нибудь ее расцветит.
И все же, выпивая в баре у Диннема свою ежевечернюю кружку пива, я думал, что мне не будет хватать наших бесконечных разговоров на ходу. Потому что, сдается мне, это и было самое главное.
С другой стороны я не стану делать секрета из нашего с Люцием ночного разговора под Лампой Благоприятного Исхода. Мы ж там, ясное дело, не молчком сидели. «Хочу узнать жизнь», – сказал мальчик. Узок эльфийский светский круг, и страшно далеки от мира эти вершки и сливки общества. Альбин Мята за тем же самым – ну, может, не за тем же, может, это был его ближайший выход, но результат впечатляет! – подался в журналисты. Но есть еще как минимум одна профессия, которая помогает тебе узнать, как тут все устроено. Как я уже упоминал, достигнув совершеннолетия, любой мужчина обязан отслужить общественную повинность в армии, полиции или больнице. Ну и завел пацан разговор со мной на уровне: «Как вы думаете, Реннарт?…» С эльфом я еще не служил. Самому интересно.

18.12.2006